Книга Нино и её призраки, страница 144 – Анна Теплицкая

— Господи, зачем ей это надо?

— А тебе зачем?

— У нас любовь, — я подумала, что раньше она была, но не стала поправляться.

Я сразу же представила, как грудастая Эстер голая сидит на Нике и хрюкает от удовольствия, иногда к ней сзади пристраивается один из его похотливых дружков. Меня затошнило, как всегда, когда я ловила в своем любовнике проблески дешевой вульгарности. Весь покрыт лоском очаровательных манер, только и всего, весь обклеен стикерами, как памперс, а внутри что? Понятно что. Пока я раздумывала об этом, Ия успела начать рассказывать мне и про мужа — пару раз, когда я говорила, что мой муж уехал в Сирию, она видела его в Петербурге.

— Что это значит?

— Не знаю.

— Думаешь, и он ходит к Эстер трахаться?

— Нет, так я точно не думаю. Алексей Александрович слишком хорош для нее.

Я прозвала это чувство неприкаянности, переходящее в разные фазы аффективного расстройства, ленинградским синдромом. Николай Васильевич пояснял, что депрессивные состояния вызывают биохимические изменения в нейромедиаторных системах. Но я знала — дело в этом злополучном городе. Сколько приезжих не выдержали его чрезмерного давления на психику. И самый яркий пример — Владимир Ильич. Он родился в Симбирске, жил и заебательски здравствовал, потом приехал в Питер и все, город за пять лет довел его до ручки со всеми вытекающими: хандра, депрессия, даже паралич, полный отказ функций головного мозга. Вот я и назвала синдром его именем: очень символично, что город носит имя своей жертвы.

Но Николай Васильевич настаивал: дело в этих самых медиаторах. Якобы серотонин, норадреналин, дофамин и еще сто медиаторов со всякими сложными названиями могут нарушить нормальное функционирование мозговых механизмов эмоций. Логично вообще-то. Он выписал мне таблетки. Только вот беда, их не переносит алкоголь. Или они его. В любом случае, это противопоказание их принимать.

Николай Васильевич познакомил меня и с «застывшей депрессией»: это происходит, когда психопатологические проявления дистимии достигают уровня клинической депрессии. Возможно. Моя жизнь трещала по швам, я беспробудно пила и трахалась с Ником. Моя жажда была неизбывна, я хотела вина, сигарет и Ника. Секс превратился в непрерывное шоу. И даже сотни движений бедрами спустя я чувствовала себя неудовлетворенной. Я не сказала ему ни слова про Эстер. И чувствовала, что предала себя.

У Николая Васильевича я не появлялась уже неделю. Воспоминания о терапии потускнели, отодвинулись на задние полки сознания. Все затмили новые события. Я погрузилась в мир ночи и напоминала себе Эстер. Все мы немного Эстер, когда на дне.

Я стала гулять в этом ненавистном городе по ночам, в надежде, что полюблю его, в то время, когда он принадлежит почти лишь только мне; что делать, если любовь я умею испытывать только в темное время суток. Вторник, слегка перевалило за полночь, иду по университетской набережной, смотрю в темные воды. Впереди древнеегипетские сфинксы — гигантские львы с загадочными полуулыбками. Я подошла к одному из них и погладила, — вот что чувствовали люди в прошлые столетия: «Это наш город, и он под защитой». На секунду мне показалось — хотя, разумеется, это полный бред, что каменная пасть осклабилась и сам сфинкс напрягся, готовясь к прыжку. На всякий случай я одернула руку и сделала два острожных шага назад: