Книга Нино и её призраки, страница 141 – Анна Теплицкая

Я залилась слезами. Дети, моргая по очереди, смотрели на меня. Обида копилась внутри, я ощущала ее распирающим комом, от которого становилось тяжело дышать. Мое горе напиталось коллективной многовековой обидой всех женщин на Земле — мне было жалко в первую очередь себя, но и каждую, которая однажды поверила в пустые обещания. Обидно за то, что мы должны сидеть дома с детьми, хоть и любимыми, за то, что настоящая жизнь любого мужчины — на работе, и ничего с этим не поделаешь, и если они появляются дома, то ведут себя как приглашенные статисты. Все то время, что эти неусыпные вояки дома, они готовятся к работе. Дом им для того, чтобы отдыхать, а нам, женщинам, — для того, чтобы работать.

— Ты же обещал, что я никогда не буду одна, — завыла я в пустоту.

Две пары глаз настороженно наблюдали за мной. Датошка достал из миски печенье, протянул Матвею, подошел и обнял меня, уткнувшись в шею:

— Извини нас, мама. Извини! Ты не одна, я с тобой.

Я заревела еще пуще, сжимая его крохотное, но уже такое крепкое мужское плечо.

— Я тебя люблю малыш, не бойся. И ты меня извини, я не должна плакать.

Он утер маленькой ладошкой мои мокрые глаза и обнадеживающе улыбнулся:

— Хочу хлопья.

Я посадила мальчишек на диван перед телевизором, сама открыла холодильник, достала бутылку вина и сделала два больших глотка — слезы высохли, и это показалось мне самым быстрым решением проблемы.

Затем я окунулась в свои детские воспоминания, и это было до безумия непривычно. В состоянии детства мозг работает совершенно по-другому. В одной из дверей мама насыпала мне полную миску хлопьев, а я засмотрелась на рекламу и, только когда подошла к столу, увидела, что вялые хлопья тонут в молоке. Такое я есть не собиралась. Но и мама могла обругать меня за то, что я перевожу продукты; в нашем доме такое было не принято. Поэтому я решила замести следы, выкинула миску с молоком прямо в мусорное ведро. Не знаю, о чем я думала. Естественно, молоко разлилось, а миска разбилась, и мама, быстро обнаружив следы преступления, кричала втрое сильнее, чем если бы я просто перевела хлопья.

В другой двери мне два года и на меня надели пижаму с акулами. Сначала я их не замечала, а потом, в тот самый момент, когда подносила ко рту детскую поилку, увидела огромные пасти на рукаве. Я завопила, потому что была уверена, эти острозубые существа, угнездившиеся на моей пижамке, набросятся на меня и разорвут на части. Я истошно орала, пока пыталась стянуть ее с себя, и в итоге порвала горловину. Мама зашила пижаму и убрала ее подальше, в расчете на то, что рано или поздно я повзрослею и можно будет предложить мне ее еще раз. Как бы ни так, этого не произошло.

Белая дверь, украшенная новогодним венком, привела меня в две тысячи первый год. Я лежала перед телевизором прямо на полу нашей пустой гостиной и смотрела «Волшебный мир Диснея». Мне нравилось закинуть ноги на диванные подушки и замереть в странной позе. Мне десять лет. Я лежала так несколько часов, ничего не делая, отключила свой взрослый мозг и купалась в размышлениях школьника: меня интересовали оценки по биологии, дружба с Маринкой, которую я напрочь забыла к своим тридцати годам, и как бы поковыряться в корзинке для мелочи на кухне, чтобы незаметно добавить восемь рублей к своим ежедневным карманным доходам.