Книга Долг выполнен. Я ухожу, страница 7 – Анастасия Вежина

Марина бледнеет.

— А я, значит, мёртвая?

— Я не это сказал.

— Именно это.

Она снимает со спинки стула мой плед и бросает мне.

— Сегодня спишь в гостевой.

— Марин, давай спокойно поговорим.

— Не хочу спокойно. Я двадцать пять лет была спокойной, удобной и надёжной. И вдруг выяснилось, что тебе нужна женщина, которая смеётся в магазине.

— Ничего не выяснилось.

— Мне выяснилось.

Она уходит в спальню и закрывает дверь.

Я ложусь в гостевой, где пахнет пылью и старой мебелью. Через стену слышно, как Марина ходит по комнате, потом затихает.

На телефоне сообщение от Кати: «Спасибо, что отпустил. Я вас люблю. Не ругайтесь, пожалуйста».

Пишу: «Не ругаемся». Отправляю и долго смотрю на экран.

За один день я солгал дочери, обидел жену и запомнил чужой смех лучше всех праздничных тостов.

Сон не приходит. В темноте снова слышится голос Ольги: младший сегодня хотел быть котом.

И я улыбаюсь, хотя улыбаться мне совершенно нечему.

В два часа ночи я всё ещё не сплю.

Гостевая кровать короткая, пружина упирается в бок. За стеной тихо. Не знаю, спит Марина или лежит так же, как я, и перебирает вчерашние слова.

Телефон вибрирует на тумбочке.

— Алексей Петрович? — шёпотом говорит дежурная Лариса. — Горбунова привезли. Давление низкое, рвота, сознание спутанное. В областную отказывается, требует вас.

— Ставьте физраствор, снимите кардиограмму. Я еду.

Одеваюсь в темноте. В прихожей включается свет — Марина стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди.

— Опять?

— Тяжёлый пациент.

— У тебя все тяжёлые, когда нужно уйти из дома.

— Не начинай.

— Я и не начинала. Это ты начал.

Она уходит, прежде чем я нахожу ответ.

Майская ночь тёплая, пахнет черёмухой. Посёлок спит, окна тёмные. По радио тихо играет старая песня, и я выключаю звук: сегодня любое чужое чувство раздражает.

В приёмном покое Лариса встречает меня с готовой кардиограммой.

— Стабилизировался немного. Пил, похоже, дней пять.

Николай Васильевич Горбунов лежит под капельницей, худой, небритый. Ему шестьдесят, выглядит старше. До пенсии преподавал историю, после смерти жены начал пить так, будто хотел стереть не только память, но и самого себя.

— Здравствуйте, Николай Васильевич.

Он приоткрывает глаза.

— Аустерлиц проиграли, доктор.

— Сейчас май. Аустерлиц был в декабре.

— Время — условность. — Он морщится. — У меня Тоня три года назад умерла, а я вчера с ней разговаривал.

Проверяю пульс, живот, реакцию зрачков. Ничего нового: организм снова платит за несколько дней отчаяния.

— В этот раз зачем пили?

— А повод нужен?

— Желательно. Тогда хотя бы понятно, что лечить кроме печени.

Он усмехается и тут же кашляет.

— Сорок лет рядом была. Утром чай ставила, ворчала, что носки бросаю. Я думал: вот выйдем на пенсию, поедем по России. А она не дождалась. Теперь просыпаюсь — и вроде свободен. Никто не ворчит, куда хочу, туда и иду. Только идти некуда.

Я поправляю скорость капельницы.

— Свобода вам не понравилась?

— Это не свобода, доктор. Это когда тебя никто не ждёт.

Слова попадают слишком точно.

— У вас дочь есть.

— В Воронеже. Звонит. Зовёт к себе. А я не хочу обузой быть.

— Зато хотите быть пациентом.

— Пациентом проще. Пациента лечат по инструкции.

— А человека?

— Человека не всегда можно.

Он закрывает глаза. Я смотрю на капли в прозрачной трубке и думаю, что сам ночью приехал сюда по той же причине. Здесь есть инструкция: давление, раствор, анализы, наблюдение. В доме инструкции закончились.