Книга Тайна дома на холсте, страница 28 – Юлия Евдокимова

Под её болтовню я задремала, проснувшись лишь к ужину.

К тому времени как принесли еду и утомлённые дети успокоились, состояние Клавдии достаточно улучшилось, чтобы она могла поесть. Филипп намазал маслом ломтик свежеиспечённого хлеба, который подали в буфете на станции, я положила ей на тарелочку небольшое количество пюре и налила бокал яблочного компота. Все согласились, что ломтики почти остывшей баранины в густом соусе будут слишком раздражающей пищей для желудка беременной дамы.

— Вы слышали, что Катрин Андриевская помолвлена? — спросил Филипп.

Катрин была кузиной Филиппа. Я хорошо к ней относилась, но предпочитала избегать её матери — довольно властной дамы, которая без зазрения совести выражала своё неодобрение в мой адрес. Для старшей Андриевской свет и приличия были превыше всего, а меня считали слишком уж легкомысленной для дочери генерала и важного государственного чиновника.

Моя сестра тоже не питала особой симпатии к тёте своего мужа, хотя ради семейной гармонии старалась держать такие мысли при себе. К сожалению, неприязнь была взаимной, и госпожа Андриевская не была столь осмотрительна.

— И кто же счастливый жених? Мы его знаем?

— Мишель Шереметев.

— О! — произнесла Клавдия, которая в давние времена весьма неровно дышала по красавчику Мишелю. — Не знала, что они знакомы. Теперь я понимаю, почему он не смог присутствовать на обеде по случаю нашего прошлого визита в Петербург. Должно быть, он уже тогда ухаживал за Катрин. — Она помолчала, задумчиво склонив голову. — Интересно, почему твоя тётя никогда не упоминала о возможности такого брака?

— Похоже, с помолвкой возникли проблемы, — сказал Филипп. — Во всяком случае, тётя требует, чтобы по приезде я немедля навестил её в Койволе.

— И больше никаких подробностей?

Филипп покачал головой.

— Даже намёка?

— Ни намёка.

Весьма странно, потому что семья Шереметевых занимала высокое положение в обществе и Михаил считался завидной партией. Что же могло случиться?

Клавдия скривила губки:

— Как вы думаете, это как-то связано с Мишелем? — спросила она с сомнением в голосе.

Муж её покачал головой:

— Конечно, нет. Возможно, я мало видел его за последние два года, но сомневаюсь, что за это время он так сильно изменился. Нет. Не могу поверить, что в Мишеле Шереметеве можно обнаружить что-то предосудительное.

* * *

Петербургская весна в этом году выдалась унылой. Она не приносила радость, а лишь меняла оттенки серого: небо висело низко и мутно, словно промокший войлок, а мелкий дождь накрапывал без устали, оставляя на граните мостовых тусклые, дрожащие пятна. Сырой ветер, гнавший с Невы ледяную влагу, безжалостно проникал во все щели особняка, колыхал тяжёлые портьеры, и даже угли в камине потрескивали как-то зябко. В комнатах под высокими потолками с позолоченными розетками стоял густой запах расплавленного воска, старой бумаги и въевшейся сырости. За запотевшими стёклами смутно угадывались силуэты редких извозчиков, и казалось, что зима вовсе не ушла, а лишь притаилась в апрельской мгле, неохотно уступая место пробуждению, которое так и не решалось начаться.

Все впали в хандру. Клавдия не вылезала из-под пуховых одеял и начала хлюпать носом, отчего все немедля встревожились. В конце концов на семейном совете было решено выезжать в Койволу тотчас же.