Книга Красный галстук, черный лес, страница 90 – Валерий Шарапов

— Я сделал фотокопии в лаборатории. Потом взял обычную бумагу, написал текст чернилами, скопировав почерк. Затем проявил искусство подделки. Я потер эти бумажки о песок, помял, чуток подкоптил утюгом, чтобы придать им вид тридцатилетней давности. И подложил эту «куклу» обратно в чулан. Я знал, что убийца Никифора обязательно будет их искать. А вам ничего не сказал, чтобы игра получилась исключительно правдоподобной. Мне нужно было заставить убийцу нервничать. Создать видимость, что мы роем землю, но пока ничего не нашли.

— Рискованно, — покачал головой Илья. — Если бы он раскусил…

— Зинчук был слишком самоуверен. Он увидел то, что хотел увидеть. И сжег эти бумажки с таким пафосом, будто уничтожал акт о капитуляции Германии. Даже не догадываясь, что сжигает мои художества.

— Тогда я в самом деле поверил, что он сжигает оригиналы, — вспомнил Илья. — Но вот когда приехал кинолог и собаке сожгли нюх нашатырем… Я тогда сразу подумал про бойкот со стороны местной милиции.

— Да, ты прав, — Туманский кивнул. — Это был негласный приказ Первого секретаря — всячески мешать «москвичам». Аммиак разлил наш друг Тодеренчук. Ему приказали сорвать поиск, чтобы мы не нашли Ваньку раньше времени.

В баре повисла тишина. За окном все так же шуршал дождь, будто пытался смыть следы этой долгой и грязной истории.

Туманский посмотрел на часы.

— Так, молодежь. У нас полтора часа до поезда. Финита ля комедия.

Он встал, надевая плащ.

— Илья, мы проводим тебя в гостиницу, твой поезд в Симферополь завтра утром. Море ждет. А мы с Валей — на вокзал. Домой, в Москву.

Он посмотрел на подчиненных, сидящих рядом, с искренней любовью и восхищением, и добавил еще мягче:

— Теперь у каждого из вас свой поезд. Но что-то мне подсказывает, что конечная станция у вас будет одна.

Они вышли из бара в сырые, гулкие сумерки старого Львова. Дождь здесь не просто шел — он, казалось, был частью архитектуры, стекая по стенам, как по холсту старого мастера.

Небо над городом нависло тяжелым, фактурным сводом цвета мокрого сланца и пепла. Оно давило на шпили и крыши, заставляя старинные здания, пережившие не одну империю, казаться еще мрачнее и величественнее.

Справа, уходя в туманную высь, темнела высокая готическая башня колокольни — строгая, похожая на обгоревший остов свечи. Рядом с ней притулился купол собора, чья медь от времени и влаги стала цвета полыни.

Вся улица была вымощена той самой знаменитой львовской брусчаткой — неровной, скользкой, блестящей, словно чешуя гигантской рыбы. В лужах, дрожа от капель, отражался перевернутый мир: серые фасады, редкие прохожие, спешащие укрыться под черными куполами зонтов, тусклые фонари.

Единственными пятнами тепла в этом монохромном пейзаже были окна. Они горели густым, уютным янтарным светом, вырезая из темноты квадраты чужой, спокойной жизни — жизни, где пьют чай, читают газеты и не знают о трупах в лесу.

Вдали, позвякивая на стыках, медленно полз узкий красный трамвай. Его бока светились в тумане, как маяк в каменном море, а колеса высекали искры, тут же гаснущие на мокром камне.

Они шли под одним зонтом, прижимаясь друг к другу, вдыхая запах мокрого камня, печного дыма и остывающего лета. Город вокруг был красив той особенной, печальной красотой, которая бывает только в старых кварталах, хранящих слишком много тайн.