Книга Красный галстук, черный лес, страница 61 – Валерий Шарапов

— Опоздала… — прошептала она.

У центрального фонтана она столкнулась с Ильей. Вид у него был злой.

— Провал, Валя. Полный. Эта Ковалык оказалась хитрее. Залила тропу нашатырем, когда уходила. Собака сбилась, след потеряли.

Валя нахмурилась и медленно, но уверенно покачала головой.

— Нет, Илья. Это не она.

— Почему? Кинолог сказал — типичная уловка.

— Пошли к Максиму. Я объясню.

Они нашли Туманского в кабинете директора. Тот, видимо, только что закончил тяжелый разговор с Шевчуком — директор сидел пунцовый, а Максим стоял у окна.

— Максим Николаевич, — с порога начал Илья. — Кинологи — в минус. Тропа залита нашатырным спиртом. След потерян. Ковалык постаралась.

Туманский резко обернулся. Брови поползли вверх, но прежде чем он успел ответить, вперед шагнула Валя.

— Это не могла быть Ковалык, — отрезала она. — Аммиак — вещество крайне летучее. На открытом воздухе, тем более во влажном лесу, его эффект сохраняется от силы пятнадцать минут. Если бы она разлила его вчера или даже сегодня утром, он бы давно выветрился.

— Выходит… — Илья замер.

— Выходит, его разлили только что, — закончила за него мысль Валя. — Максимум за полчаса перед тем, как там появилась собака. Это сделал тот, кто знал, что приехали кинологи. И этот кто-кто наверняка сейчас здесь, в лагере.

В кабинете повисла звенящая тишина.

— Круг подозреваемых сужается и одновременно расширяется до размеров всего персонала, — процедил Туманский. — Тодеренчук? Медсестра? Вы, товарищ директор?

Шевчук испуганно вжался в кресло:

— Я все время был здесь! Меня видели десятки людей! — на полном серьезе начал он оправдываться.

Максим махнул рукой:

— Ладно вам. Я пошутил. Вы у нас как портрет Ленина. Всегда на виду.

— Зинчук? — предложил Максим.

— Не мог, — мотнула головой Валя. — Мы с Ильей видели его на сцене в это время. У него железное алиби.

— Тогда кто? — Илья сжал кулаки. — И зачем? Какой смысл?

Туманский отошел от окна и посмотрел на своих сотрудников тем взглядом, от которого становилось холодно.

— Смысл этого нашатыря не в том, чтобы спасти Ирину Ковалык от преследования. На нее этому человеку плевать. Смысл в том, чтобы собака не привела на то место, куда Ковалык ушла.

За окном громыхнул гром и начался ливень. Из форточки потянуло прохладой. Занавески ожили, колыхнулись пару раз.

Туманский подошел к окну, глядя, как об оцинкованный подоконник разбиваются тяжелые капли.

— Ну все, — упавшим голосом сказал он. — Даже если какие-то следы и были, то их больше нет.

— Ирина вернется, — вдруг уверенным голосом заявил директор. — Я чувствую. Надо просто немножко подождать.

Утро выдалось прозрачным и хрустальным, словно мир за ночь отмыли от вчерашней грязи и высушили на солнце.

Валя сидела на ступеньках корпуса, кутаясь в махровый халат. В руках дымилась чашка кофе, но к губам она ее почти не подносила.

Она смотрела на плац. Там шла утренняя линейка. Десятки детей выстроились в ровное каре. Белые рубашки, алые галстуки, словно поле цветущих маков на ветру. Барабанная дробь рассыпалась в воздухе. Горнист надул щеки и выдал торжественный сигнал. Красное полотнище флага медленно поползло вверх по флагштоку прямо в голубое небо.

Валя смотрела на них и думала о фильтрах. О тех толстых, непроницаемых фильтрах, которые взрослые выстраивают между собой и детьми. Сколько грязи, лжи и мерзости остается там, по ту сторону мембраны. С детьми взрослые делятся дозированно, по крупицам: чуток рафинированной радости, чуток стерильной правды, щепотку прошедших цензуру восторгов… Им сказали: «Джон приболел, уехал лечиться». И они верят. Стоят, отдают салют и верят, что вожатый пьет микстуру где-то в городской больнице.