Книга Красный галстук, черный лес, страница 47 – Валерий Шарапов

Валя лихорадочно соображала. Ей нужно было выставить его вон, но грубость могла вызвать подозрения. А вежливость отнимала драгоценные секунды.

— Спасибо, Никифор, — она попыталась улыбнуться. — Я сама справлюсь. Люблю выбирать… И вообще, я хочу побыть наедине.

— Ну зачем же самой? — он шагнул еще ближе, нарушая все границы личного пространства. Поправил стопку книг, которую держал. — Вам, наверное, скучно здесь. Москвичка, и в такой глуши… А вы сегодня прекрасно выглядите. Этот цвет блузки вам очень к лицу. И глаза… в них такая загадка.

Он тянул время. Он специально тянул время! Валя почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Он же видит, как она дергается, как она смотрит мимо него. Он издевается. Или… отвлекает?

— Благодарю за комплимент, — ледяным тоном оборвала его Валя. — Но я правда хочу побыть одна. У меня голова болит от, м-м-м, разговоров.

Никифор понимающе кивнул, ничуть не смутившись.

— Понимаю, понимаю. Женские капризы… Простите, что помешал. Не смею больше задерживать. Читайте на здоровье.

Он галантно поклонился, развернулся на каблуках и, насвистывая какую-то мелодию, неспешно пошел к выходу. Его шаги в тишине библиотеки отдавались у Вали в висках, как удары молота.

Едва за ним закрылась дверь, она метнулась к окну.

Окно процедурной было темным. Но вот что самое скверное — света не было и в приемном покое. Над входом не горела дежурная лампа с красным крестиком.

— Черт! — выдохнула Валя.

Она выбежала из библиотеки на крыльцо. Перепрыгивая через ступеньки, добежала до санчасти.

Дернула ручку двери. Заперто. Внутри никого. Металл холодил ладонь.

Валя прижалась лбом к дереву двери. Дыхание сбилось, в горле стоял ком бессильной злости.

Ушла. Птичка выпорхнула. Пока этот «Леннон» разливался соловьем про Ковпака и Хемингуэя, Ковалык незаметно проскользнула, растворившись в вечерних тенях.

Валя со всей силы ударила кулаком по косяку.

— Никифор… — прошипела она в темноту. — Чтоб ты провалился!

Она стояла у запертой двери, понимая, что проиграла этот раунд вчистую. И это поражение имело привкус мятной жвачки и запах дорогого одеколона.

Утро выдалось пасмурным, унылым, оттого свет, который просачивался в комнату, напоминал больничные стены. Туманский сидел на краю кровати, выдувая сигаретный дым в форточку. Вид у него был невыспавшийся, при этом обозленно-бодрым.

— Отец Чижова — это крепость, Валя, — рассказывал он, стряхивая пепел в спичечный коробок. — Только вместо пулеметов — секретарши с халами на головах и свод законов. Сидит там, за броней из дубового стола, глаза за очками — как у глубоководной рыбы. «Не пущу, не дам, травма у ребенка».

Он хмыкнул и покачал головой.

— Знаешь, как это выглядело? Будто он не сына от допроса прячет, а труп в шкафу.

Дверь без стука отворилась. На пороге возник Илья.

Валя тихо ахнула. Левая скула оперативника распухла и налилась синевой, на лбу белел несвежий, накрест прилепленный пластырь, пропитавшийся сукровицей. Штанина брюк была порвана на колене.

Туманский медленно перевел взгляд с сигареты на своего сотрудника. Оценил масштаб бедствия.

— Красноречиво, — констатировал он, разглядывая лицо коллеги. — Я так понимаю, карпатские виды тебя настолько ошеломили, что ты решил удариться о них лицом?