Книга Операция «Зеркало», страница 41 – Дмитрий Штиль

Я сделал короткий выдох, глядя в темноту прихожей.

— Его надо осмотреть. У тебя есть контакты по линии здравоохранения. Мне нужна эта связь.

Серов не стал тратить время на утешения или бытовые сомнения. Он оперировал фактами. В трубке послышался шорох — подполковник сел на кровати и потянулся за сигаретами. Щелкнула зажигалка.

— Слушай. Пятый отдел курирует Институт неврологии. Прямо с утра я свяжусь с начальником отдела. Мы организуем тебе прием. Привезешь ребенка, они сделают полное исследование на том оборудовании, которого нет в обычных клиниках.

— Принято. Буду должен, Юрий.

— Увидимся на работе.

В трубке пошли короткие гудки. Я медленно опустил трубку.

За стеной монотонно плакал сын. Лена тихо пела колыбельную. Этот звуковой фон не менялся до самого рассвета. Короткий провал в сон на кухонном диване не принес физического восстановления.

Утренний алгоритм — кофе, служебная машина, проверка пропуска на вахте Лубянки — был отработан на мышечной памяти.

К девяти утра я сидел за рабочим столом. Строки машинописного текста на стандартном бланке наружного наблюдения теряли резкость, сливаясь в сплошные серые полосы. Я с силой потер переносицу, пытаясь сфокусировать зрение. Хроническая депривация сна — один из самых эффективных методов допроса без физического воздействия — сейчас применялась ко мне в домашних условиях.

Монотонный гул вентиляционной решетки под потолком кабинета на Лубянке казался мучительным. Я сделал глоток остывшего, горького чая и заставил себя вернуться к документу. Сводка Седьмого управления КГБ фиксировала передвижения объекта «Духовник» за прошедшие двое суток. Вчера Ричард Болтон провел двенадцать минут в Музее изобразительных искусств имени Пушкина. Там зафиксирован его первый прямой контакт с Валерием Фоминым.

Аналитический процесс вяз. Физиологическое истощение снижало концентрацию. Сознание постоянно возвращалось к клинической картине: выгибание спины и непрекращающийся крик Алексея. Ведомственная медицина оказалась бессильна.

Зуммер аппарата внутренней связи вырвал меня из микропровала в сон.

— Ланцев, зайди, — коротко бросил полковник Зуев.

Я собрал листы сводки, поместил их в сейф, выверенным движением поправил галстук и вышел в коридор. Шаги по ковровой дорожке давались тяжело, вестибулярный аппарат работал с задержкой.

Зуев сидел за своим массивным столом, изучая сводку.

— Садись, Виктор, — полковник не поднял головы, продолжая делать пометки карандашом на полях документа. — По Фомину. Наружка дала подробный хронометраж: визуальный контакт в музее длился ровно двенадцать минут. Будем обрывать связь философа с дипломатом или посмотрим, как далеко он зайдет?

Ответ требовал концентрации, которую приходилось собирать по крупицам.

— Предлагаю пока не вмешиваться. Фомин должен действовать естественно, в своем привычном ритме. Пусть варится в собственном соку.

Зуев отложил карандаш и поднял на меня взгляд. Его глаза, глаза настоящего чекиста с двадцатилетним стажем, быстро и жестко просканировали мое состояние. Он зафиксировал всё: микрозадержки в речи, отсутствие привычной агрессивной концентрации, красные белки глаз и нездоровую бледность кожи.

Полковник откинулся на спинку кожаного кресла. На его лице появилось выражение сдержанной, почти отеческой иронии, которая редко прорывалась сквозь служебную субординацию.