Книга Операция «Зеркало», страница 40 – Дмитрий Штиль

Ведомственная поликлиника Комитета государственной безопасности оказалась абсолютно бесполезна. Три дня назад мы привезли туда ребенка. Я помнил специфический запах кварцевых ламп в светлых коридорах, помнил уверенный голос нашего педиатра с тридцатилетним стажем, жены полковника из Восьмого главка. Она долго осматривала выгибающегося младенца, слушала сердце, проверяла рефлексы. А затем выдала набор сухих, ничего не значащих штампов.

«Атипичный гипертонус. Повышенная возбудимость нервной системы. Возможно, реакция на перемену атмосферного давления или раннее прорезывание зубов. Подавайте микстуру с цитралью, легкие отвары корня валерианы. При сильных приступах — микродозы фенобарбитала. Не паникуйте, товарищ старший лейтенант. Такое бывает у мальчиков, перерастет».

Советская медицина, даже номенклатурная, пыталась лечить внешние симптомы стандартными алгоритмами, совершенно не понимая корневой причины. В 1984 году у них просто не существовало диагностического инструментария. В моем времени, в 2011-м, ребенку немедленно сделали бы нейросонографию, магнитно-резонансную томографию головного мозга, детально расшифровали бы электроэнцефалограмму и выявили очаг патологической активности. Здесь же, опираясь на визуальный осмотр и деревянный стетоскоп, врачи действовали вслепую.

Дверь в спальню бесшумно открылась. В комнату вошла Лена. В полумраке она выглядела уставшей. Прежняя собранность референта КГБ исчезла без следа. Осунувшееся, серое лицо, глубокие тени под глазами, заострившиеся скулы. Отсутствие сна за неделю выжгло из нее все ресурсы. Она двигалась механически, как человек, находящийся в глубоком ступоре. Домашний тыл, ради безопасности которого я начал опасную игру с резидентурой ЦРУ, рассыпался на моих глазах.

— Витя, давай я, — ее голос прозвучал бесцветно, без интонаций. — Тебе на службу к девяти. Иди ложись.

— Спи, Лена, — ровно ответил я, не прекращая раскачиваться из стороны в сторону.

— Ты не спал третьи сутки, — она подошла вплотную, и я почувствовал, как ее трясет от нервного озноба. — Ты не сможешь работать. Дай его мне.

Она протянула руки и осторожно, стараясь не делать резких движений, забрала у меня жесткое, содрогающееся от плача тело сына. Я посмотрел на ее опущенные плечи и понял констатацию факта: мы тонем. Мой аппаратный вес, мои аналитические выкладки по Горбачеву и многоходовки с «Духовником» не имели здесь ни малейшего значения.

Я вышел в коридор, плотно прикрыл за собой дверь спальни и прошел к тумбочке. Тяжелая эбонитовая трубка телефона легла в ладонь. Я не стал включать свет. Диск аппарата с сухим, металлическим треском отсчитал цифры. Я набирал домашний номер подполковника Юрия Серова.

Было три часа двадцать пять минут ночи.

Длинные гудки шли долго. Звонить старшему офицеру домой в такое время означало грубейшее нарушение субординации и негласного кодекса Комитета.

Наконец на том конце щелкнуло.

— Да, — голос подполковника прозвучал мгновенно сбросившим сон, жестким и собранным.

— Юрий, это Ланцев. Извини за время.

Повисла короткая, плотная пауза. Серов был тертым чекистом. Он за секунду оценил ситуацию: я не стал бы звонить ночью из-за рабочих шероховатостей.

— Что случилось?

— У меня семейная проблема. С сыном. Мы не спим седьмые сутки. Поликлиника Комитета расписалась в бессилии. Ставят гипервозбудимость, выписывают какие-то травы.