Книга Город с запахом шоколада, страница 88 – Кейт Андерсенн

Варт продолжал кивать.

— Понимаю. Я тоже привык. Идти один. И брать риск и ответственность на себя. За тех, кто под крылом. Я же тебе обещал — ты не будешь одна. Так зачем?

Настала очередь Маши кивать и вздыхать.

— Технически да, но практически…

— И не привык, что кто-то из-под крыла… полезет на рожон, даже если убиться может!

Глаза у него так и горели — то ли возмущением, то ли восхищением, то ли тем и другим сразу. Маша пригубила свой кофе, медленно выдохнула и едко парировала:

— Ты тоже мог убиться, а на рожон полез. Разве нет?

— Я мужчина, Мари! Мужчина должен, — Варт даже кулаком по столу стукнул, но поморщился — рука болела после драк.

— А почему женщина не должна? Женщина — тоже человек, к твоему сведению. С чувствами, знаниями, умениями и прочим багажом жизни. Она не приз, не ваза на пьедестале, не та, чей удел — прятаться под чужим крылом, даже если взяли!

Вартислав глотнул слишком много кофе и обжегся. Замахал ладонью у открытого рта, пытаясь остудить небо. Маша молча встала, налила воды в стакан и протянула ему.

— Знаю. В семнадцатом веке такие суждения никому и в голову не приходили. А я вот смотрю фильмы про дам и кавалеров того времени — не феминисткие которые — и думаю: ну как, как она могла сидеть сложа руки и плача или вышивая цветочки, когда ее любимый на волосок от смерти висел и надрывался⁈. Что за любовь такая?.. Хотя я и не феминистка.

Варт отдышался и уточнил, отставив стакан:

— Так вот почему ты без дела сидеть при мне не хочешь?

— Конечно!

Понял наконец!

— Я — твой любимый?

Ох, что за лукавая рожа! До глубины возмущенная Маша задохнулась, схватилась за древко ложки, но та была в каше, пряник запустить — жалко пряника, вилки нет, плескать кофе — слишком драматично и жалко эту набитую физиономию… Поджала губы и уткнулась в чашку:

— Мой любимый брат. Отвали со своими подколами, гусь хрустальный.

Он расхохотался.

— Почему «гусь хрустальный»?

— Не знаю. Город такой в России есть.

Надкусила пряник, половину с размаху.

— И что с ним не так?

— А потшэму даужно быть не так?

— Потому что ты так называешь меня всякий раз, как недовольна.

— Не когда недовольна. А когда выпендриваешься. Ладно… — она отставила кофе, отерла рот от крошек и встала. — Хватит шуточки шутить. Не хочешь делиться тайнами следствия — не делись, я не стану тебе под руку лезть, дел у меня и своих в лавке до…

Но он ей так просто уйти с поля сражения не позволил. Подхватил под локоток и дернул на себя. Маша с писком завалилась прямо в мужские объятия, на грудь, на которой проспала всю ночь и даже почти не постеснялась, но что было ночью — всегда проще, чем-то, что при свете дня.

Варт стиснул крепко и смотрел прямо в глаза. Ждал, когда она перестанет трепыхаться и сделает то же самое. Только морщился, когда слишком больно билась в ребра. Но Машины ребра тоже болели, как и вся дыхалка. Проще было притихнуть и послушать… что он имеет такого сказать.

Ох и красавцы они сейчас оба.

— Душа моя, — о, как это прозвучало из его уст! — я же говорил давеча: я переделаю паспорт. И выучусь кириллице. И тогда — перестану быть тебе братом. Совершенно точно.

Эхм. Если бы прежде в ее жизни был такой мужчина. Впрочем, наверно, хорошо, что не было. Тогда не встретила бы этого. И он… хороший. Лучший. И вообще, он в самом настоящим «прежде» и дожидался. Тронутая Маша прочертила пальцем шов халата на его плече, но не смогла не съязвить: