Книга Дом на краю земли, страница 22 – Кейт Андерсенн

Он знал, что наверняка звучит жестоко. И где-то даже этого хотел. Она так расспрашивала о его потерях, будто может все исправить, будто выше этого. Ввалилась с утра, воображая себя благословением. А сама поражена глубоким нарывом, успешно делает вид, что все хорошо, но тот болит и будет гнить, пока не вскрыть и не очистить рану. Это адски больно теперь — раз не лечила вовремя — и что из него за врач, если пройдет мимо?

Не только она умеет рыться в душе. Эдмунд вспомнил свой блаженный сон на ее заднем дворе. Почему ведьма считает, что только она тут имеет право лечить?.. Что будет забирать кошмары из ночных снов, что она сильнее?

— Вы развеиваете печали над океаном, Элоди? Или толчете из них волшебный порошок?

— Что? — не поняла совершенно сбитая с толку гостья.

Эдмунд тяжело вздохнул. Женщины — они и в Ирландии и Франции женщины.

— Завтракали хоть? Садитесь.

— Я не…

— Ненадолго? Бросьте, куда вы спешить? Останьтесь. Вон, Ромашку подоите — вы же отлично разбираетесь в коровах. И считайте, что в расчете.

Она осторожно опустила свою торбу на пол в солому. Поправила юбку под плащом. Он еще не успел растопить очаг. Здесь топят торфом — он долго горит, и на карстовых плато его куча. В отличие от дров, с которыми Хейл так неудачно воевал в свой первый день.

Захлопотал, засучивая рукава, у холодного камина. Элоди помялась:

— Ну, раз вы настаиваете…

— Как врач — настаиваю. Вы живете в Дулайне, а значит, тоже относитесь к моим пациентам.

Ведунья тут же гордо вскинулась:

— Я не нуждаюсь…

— Любой человек нуждается, — отрезал доктор. — Все мы несовершенные дети Божьи, Элоди. Иметь прошлое, что болит — не зазорно.

— Кто вам сказал…

— Ромашка ждет, Элоди, — прижал ее Эдмунд. — Вы же знаете, что коровы не выносят безразличия.

— Никто не выносит безразличия, — отозвалась поучительно француженка и раздраженно громыхнула ведром, что висело на гвозде.

Он обернулся и лишь успел заметить выглянувшие из-под подола щиколотки, когда она встала на носочки, чтоб дотянуться. Хейл хмыкнул:

— И после вы сердитесь, что я задаю вопросы.

— Чего вы от меня хотите, Эдмунд⁈.

— Это я хочу? Вы пришли ко мне.

— Первым пришли вы.

— Первой пришла Дейзи, если уж на то пошло.

Вышло смешно, но она не рассмеялась. Помедлила, качнула скрипнувшим ведром, будто думая о чем-то своем, ведьмовском. Мелкий торф начал тлеть, наконец отзываясь на искры кресала. Потянуло костром и сухой травой — Эдмунд влюбился в этот запах ирландских очагов.

И вдруг голос Элоди дрогнул как натянутая струна:

— Его звали Бастьен Лефевр. Друг… детства. И… мой любимый человек.

— Возлюбленный. Мы в Англии говорим так.

Что ж — он полагал нечто в подобном духе.

— Нет, — упрямо повторила ведунья. — Любимый человек. Возлюбленным… он быть не захотел.

Элоди дернула ведром и подбородком одновременно и с отчетливым притопом удалилась. В хлев.

Как это бывает?.. Почему… не захотел? Элоди красива, все при ней, всякому составила бы завидную партию.

Эдмунд доложил еще кусок торфа побольше и присыпал сухим вереском. Мойра научила… Искрит, тлеет, чихает. Пахнет.

Бедная ведьма. Влюбилась безответно и носит его вещь на шее. Но почему здесь? Где француженке лучше не оказываться, где она похоронила саму себя? Зачем везла его сюда? И почему компас светится, если он принадлежал тому, кто ее не оценил по праву? Он же явственно видел.