Онлайн книга «Леди Бланш и мистер Грей»
|
— Посмотри на себя, Гидеон, — сказал он лениво, поигрывая золотым перстнем на мизинце. — Какой бы дорогой камзол на тебя ни надели, он всё равно будет сидеть мешком. Потому что ты — сын прачки. И все твои манеры — лишь ужимки обезьяны, которую разрядили в одежду. Гидеон сжал кулаки: — Благородство не в крови, Эдвард. Благородство — это то, что человек носит внутри. Лев может родиться в семье бедняка, а овца в знатнейшем роде. Ты можешь быть сыном графа и при этом оставаться ничтожеством. А прачка может родить человека, который стоит десятка твоих титулованных друзей. Эдвард хрипло расхохотался: — Ах, какая красивая речь! Прямо из какого-то анонимного памфлета. Ты серьёзно веришь в эту чушь? Благородство — это право рождения. Его нельзя выучить, как латынь или фехтование. Его нельзя купить и нельзя украсть. Оно либо есть в крови, либо его нет. А у тебя его нет. Ты можешь копировать наши жесты, нашу речь, нашу походку… но внутри ты всё равно остаёшься грязным мальчишкой с улицы. Гидеон сделал шаг вперёд. Голос его стал жёстче: — А если я скажу тебе, что тоже сын сэра Генри? Эдвард медленно выпрямился в кресле: — Даже если это правда, — произнёс он почти шёпотом, — ты всё равно всего лишь бастард. А бастард — это та же обезьяна. Только родившаяся не в клетке, а в чужой постели. Ты никогда не будешь равен мне. Никогда. Гидеон затрясся от ярости. — Тогда выходи, — сказал он хрипло. — На шпагах. Здесь и сейчас. Я тебе покажу, кто из нас более благороден. Эдвард усмехнулся: — С тобой? Мне не по статусу марать клинок твоей грязной кровью. Гидеон вспыхнул. Он рванулся вперёд и замахнулся для пощёчины. Он вспомнил, как в старых романах смывают оскорбление. Но рука прошла сквозь лицо Эдварда, как сквозь дым. Эдвард стоял на прежнем месте и тихо смеялся: — Ты даже не можешь коснуться меня… Я для тебя недосягаем, как жемчуг для свиньи. Впрочем, чего ещё ждать от кошколюба! — Что ты сказал?! — То, что слышал, любитель пушистых хвостов! Ты настолько жалок, что не способен найти себе даже простолюдинку, а лишь жалкую тварь… Это хуже скотоложества. Гидеон стоял, тяжело дыша. — Ты меня слушал недостаточно внимательно, Эдвард, — сказал он, опустив глаза. — Я же сказал, что я не обезьяна и не свинья… Я — лев! И моя невеста принадлежит этому роду. И всякий, кто смеет оскорблять мою даму, будет иметь дело не с джентльменом, а хищным зверем! Он оскалил зубы, обнажая звериные клыки. Его парик обратился гривой, зрачки стали вертикальными, из пальцев вылезли когти. Гидеон громогласно зарычал, а Эдвард в ужасе сжался в кресле. Лев прыгнул. Когда всё стихло, Гидеон стоял на четвереньках среди клочьев серебристого шёлка и растрёпанного парика. Он тяжело дышал, а из пасти капала тёмная жидкость. * * * Дом деда стоял на краю пустоши, и ветер всегда завывал в щелях, а по вечерам пахло вереском и дымом. Робин сидела на низкой скамье у очага, а напротив, в кресле с высокой спинкой, сидел дед. Мужчина с обветренным лицом и глазами цвета серого гранита. Он курил трубку возле камина и смотрел на неё с той спокойной мудростью, которая всегда унимала её тревоги в детстве. — Я присмотрел тебе хорошего мужа, Робин, — он выпустил колечко дыма. — Кузнец из соседней деревни. Парень крепкий, добрый, руки золотые. |