Книга Вершитель хаоса, страница 181 – Марина Адлер

Я зверею. Это единственное слово, которое приходит в голову, когда начинаю двигаться. Не танцую, как раньше. Не бегу в панике. Вытаскиваю кинжал из содрогающегося эфемерного тела под ногами и атакую. Рассекаю воздух кинжалом в широких, размашистых движениях, и каждый раз, когда лезвие встречает чёрную плоть, воздух вспыхивает синим. Я слышу визг, рев, странные булькающие звуки, которые не должны издавать живые существа.

Одна из теней наползает сбоку. Я не смотрю на неё — чувствую. Чувствую движение воздуха, холод, который исходит от неё. Разворачиваюсь и бью. Попадаю. Кинжал входит глубоко, и на меня сразу брызжет кровь. В этот раз не красная. Чёрная, как ночь, как чернила, как сама тьма, которая стекает по моему лицу, попадает в рот, горьким металлом касается языка.

Но я не отступаю. Вместо этого я смеюсь. Это не мой смех. Это смех человека, который только что понял, что он больше не добыча, а охотник. Мой голос звучит странно, хрипло, почти не узнаю его. Но это не пугает меня. Это вдохновляет.

Я кружу, размахивая кинжалом, и каждый раз, когда одна из теней пытается приблизиться, наношу удар. Некоторых своих врагов я задеваю только краем лезвия, но даже этого достаточно. Синий свет вспыхивает, и они отскакивают, издавая крики. Других поражаю полностью, и тогда они падают, извиваясь, рассыпаясь, превращаясь в дымку, которая растворяется в воздухе.

Через некоторое время такого нещадного сражения замираю. Кровь липнет к моим рукам, лицо покрыто ей. Волосы слипаются у скул. Я вся умыта ею, словно только что вышла из кровавой бани. Юбка разорвана, чулки висят лоскутами, кожа обнажена и в некоторых местах покрыта синяками и царапинами. Но я не чувствую боли. Чувствую только адреналин, бегущий по венам вместе с кровью. Ярость и это странное, дикое торжество.

И тени прячутся. Они больше не наступают. Больше не пытаются загнать меня в ловушку. Они просто скрываются за стволами деревьев, под вихрастыми корнями, выступающими наружу из-под земли. наблюдают издалека, словно переоценивают ситуацию. Словно только что поняли, что охотились на что-то, что не должно было стать их добычей.

Я стою в центре этого далекого круга хищников, дышу тяжело, рука с кинжалом опущена вниз, но готова к новому удару. Мои глаза бегают по теням, ищут следующую цель, но никто не смеет приблизиться. Они просто смотрят. Может быть, ждут, пока я упаду от ранения. Может, просто наблюдают, скрытно, из глубин леса, готовые вернуться, когда покажу слабость.

Но я не покажу.

Я смотрю на свою ногу. На разорванный чулок, на кровь, которая вытекает из отверстий укуса. Рана выглядит хуже, чем ощущается, но это не имеет значения. Я сажусь на землю, не забывая проверять местность вокруг, обводя ее взглядом. Кладу кинжал совсем рядом, отрываю лоскут ткани от подола юбки — уже порванной, уже испачканной кровью, и аккуратно, не спеша, перевязываю ногу. Мои руки дрожат, но это дрожь гнева, не страха.

Потом я просто встаю и иду. Сквозь лес, между деревьями, держа кинжал в липкой от крови руке. Я хромаю, потому что нога ноет, но не останавливаюсь. Не оглядываюсь. Не проверяю, следуют ли за мной тени. Я просто иду вперед, и мой взгляд прямой, подбородок поднят.

Я больше не боюсь.

И это, похоже, отпугивает их больше, чем кинжал. Лес медленно редеет. Деревья становятся менее плотными, их стволы — менее обуглены. Красная луна начинает бледнеть, и я понимаю, что наступает рассвет. Не настоящий, но то, что это место выдает за рассвет. Свет становится более серым, менее кровавым, и вдруг — передо мной возникает дверь.