Книга Мастерская Междумирья, страница 13 – Алёна Орион

Моргана, как донесли столичные сплетники, впала в глубочайшую депрессию и теперь шьет кукол вуду в форме микрофонов. Но мне плевать. Я благодарен ей. Без ее проклятия я бы так и остался пустым манекеном в блестках, никогда не нашел бы этот остров и не встретил девушку, которая полюбила меня за душу, а не за строчку в хит-параде.

Роза, кстати, до сих пор иногда в разгар вечеринки требует «Владимирский централ», но мы с Катей обычно поем свое. О море, о золотой луне и о том, что даже самый дикий рык может стать песней, если его слушают с любовью.

Наверняка после грохота тропических гитар и шума прибоя в ушах всё ещё стоит легкий звон, правда? Признаться, после таких эмоциональных встрясок всегда хочется просто выдохнуть и хоть немного посидеть в тишине.

Но у Ори на слово «тишина» была стойкая аллергия.

Пока мы переводили дух после концерта, этот пушистый пройдоха уже вовсю уплетал финики из фарфоровой пиалы, которую я весьма неосмотрительно оставила на краю стола. Чавкал он с таким невероятно самодовольным видом, будто лично спас архипелаг от разъяренной мантикоры, а не совершил дерзкий налет на мои сухофрукты.

— Эй, полегче, герой, — рассмеялась я, легонько щелкнув наглеца по фиолетовому носу. — Финики — это, конечно, замечательно. Но настоящие ценители знают, что нет ничего лучше крупного соленого миндаля. Особенно если это главное лакомство одного не в меру спесивого пернатого.

Стоило мне произнести эти слова, как Мастерская, словно только этого и ждала, начала незаметно меняться.

Коктейльный зонтик тихо осыпался золотистой пыльцой. Воздух сделался прохладнее и плотнее. Вместо сладкого кокоса и морской соли пространство заполнили совершенно другие ароматы: сухой чабрец, горькая полынь, нагретый солнцем мрамор и та самая вековая пыль, что оседает на ступенях заброшенных храмов.

Я достала из резного шкафа старую глиняную плошку с миндалем и поставила ее между нами, прямо поверх разбросанных черновиков.

— Угощайся. Тот самый, из сердца античной Греции. Говорят, он хрустит на зубах точь-в-точь так же, как две с половиной тысячи лет назад.

Едва ты взял(а) один орех, как даже Ори перестал жевать. Лисёнок подозрительно принюхался, прижал свои огромные локаторы к голове и вдруг совершенно серьезно, бочком-бочком, перебрался поближе ко мне. Теперь он настороженно сверлил взглядом темные углы Мастерской.

— Не переживай, — я успокаивающе погладила его между ушами. — Это всего лишь ворон. Очень старый, невероятно высокомерный и с таким дурным характером, что, если верить ему самому, люди были созданы исключительно для одной цели — неправильно завязывать морские узлы и вовремя подавать ему еду.

Ори недоверчиво фыркнул, но всё же осторожно высунул нос из-за моего локтя.

За окном неспешно плыли туманные облака Междумирья. В мастерской стало так тихо, словно время здесь решило немного вздремнуть.

Я посмотрела на тебя, чуть понизив голос:

— Мы часто рассказываем истории о бурной любви, драконах и громких подвигах. Но есть магия куда более тихая. Та, что рождается из доверия. Из привычки каждый день оставаться рядом, даже если рядом с тобой — самый несносный мизантроп на свете.

Я придвинула пиалу с орехами еще ближе.

— Сейчас я расскажу тебе сказку, которую однажды принес на своих крыльях этот старый ворчун. И поверь... ворчал он при этом почти так же виртуозно, как рассказывал.