Книга Гарем на шагоходе. Том 8, страница 60 – Гриша Гремлинов, Тайто Магацу

Моника включила коммуникатор и нажала на единственную кнопку быстрого вызова.

Последовала серия долгих, раздражающих гудков.

Наконец, на том конце ответили.

— А-ал-ло? — раздался в динамике тягучий, заплетающийся голос Змея. Фоном шумела какая-то музыка и неразборчивый гул голосов.

Моника закрыла глаза, мысленно досчитав до десяти.

Змей пьян. Конечно, он пьян.

Она поручила ему одно простое задание — следить за целью. А он вместо этого решил устроить дегустацию местных сортов пива.

— Змей, это я, — её голос стал холодным и острым, как осколок льда. — Докладывай. Где ты?

— Мо-о-оника! — радостно протянул он. — А я… я тут… веду разведку! Да! Внедряюсь, так сказать, в местную среду. Собираю… информацию.

— Ты напился, — констатировала она.

— Я ни капли! — с возмущением ответил Змей, и в этот момент на фоне что-то с грохотом упало, и он добавил: — Это не я. Это стул. Он тоже… устал. Я следил за ними! Честно! Я почти их достал! У меня был план! Шикарный! С пирожными!

— Где ты, Змей? — перебила она его бессвязный лепет.

— Я… в этом… в очень конспиративном месте! Называется… «Засоленный трюм». Тут все свои.

Моника знала это название. Так именовали самую дешёвую и грязную портовую забегаловку в Бризхейве. Место, куда даже крысы заходили с опаской.

— Не двигайся, — приказала она и отключилась.

«Засоленный трюм» полностью оправдывал своё название.

Воздух внутри был густым и влажным, он пах прокисшим пивом, дешёвым табаком, солёной рыбой и отчаянием.

Тусклые лампы едва освещали маленькие, липкие столики, за которыми сидели самые колоритные отбросы портового общества.

Моника без труда нашла свою цель.

Змей сидел в самом дальнем углу, обняв кружку с чем-то мутно-зелёным.

Он оживлённо жестикулировал и что-то рассказывал своим собутыльникам — двум глублякам. Их бледно-зелёная кожа лоснилась от влаги, а короткие, толстые щупальца на подбородках подрагивали и шевелились в такт разговору.

— … и я ему говорю, Волк, ты за это заплатишь! — вещал Змей, ударяя кулаком по столу так, что зелёная жижа в его кружке плескалась через край. — Он отнял у меня всё! Мою честь! Мой статус! Мою банду! Мы были королями дорог! Ни один Цверг не мог проехать без нашего разрешения! А он… он просто взял и всё уничтожил!

Глубляки сочувственно перебирали щупальцами и кивали.

— Да, брат, дела, — пробулькал один из них голосом, похожим на звук воды в засорившейся раковине.

— Он лишил меня авторитета! — не унимался Змей. — Меня, Змея, уважала вся братва! А теперь… теперь я никто! Он даже самоуважение моё растоптал! Вы представляете⁈ — он наклонился к ним поближе, понизив голос до пьяного шёпота. — Мне пришлось сегодня… переодеться в костюм плюшевого аллигота! Я ходил по пляжу в костюме аллигота! С подносом! И всё зря!

Глубляки уставились на него большими, немигающими глазами. Затем один из них не выдержал и издал сдавленный смешок, который быстро перерос в булькающий хохот. Второй тут же его поддержал. Они смеялись, их щупальца тряслись, а головы колыхались.

— Прости, друг, — отсмеявшись, сказал первый. — Но это… это сильно. Аллигот, значит.

— И что самое паршивое, — трагически вздохнул Змей, допивая свою кружку. — Он даже человеческий облик у меня отнял. Я ведь был человеком! ЧЕ-ЛО-ВЕ-КОМ! А теперь вот… — он тыкнул пальцем в свою зелёную чешую. — Мутация, будь она проклята.