Книга Легендарный Повар 2, страница 39 – Лев Котляров, Гриша Гремлинов

— Я родилась в деревне, далеко на севере. Отец держал небольшую пекарню, мать ему помогала. Я с детства у печи стояла, чуть ли не с пелёнок. Сначала просто смотрела, потом уже тесто месить начала, а к пятнадцати годам уже сама хлеб пекла. У меня хорошо получалось, понимаешь? По-настоящему получалось. Тесто под руками, как живое становилось, и хлеб выходил такой, что со всей округи люди приезжали. А выдалась особенно суровая зима, и родители умерли, как и половина деревни. В семнадцать лет я осталась одна в пекарне, посреди пустых улиц.

Она замолчала, глядя на дорогу. Бекон, почувствовав перемену в её настроении, ткнулся носом ей в ладонь. Грумхильда машинально погладила его и продолжила:

— Продала пекарню за гроши, потому что не умела торговаться, и была слишком гордой, чтобы просить помощи. Уехала в Бешаль, думала, там оценят моё умение. Но город не то же самое, что наша деревня. Во мне видели только орчиху. Это как минотавра поставить платьями торговать. Все смотрят сначала на клыки, а потом уж на руки.

Грумхильда тяжело вздохнула и хлопнула ладонью по краю телеги.

— Мол, я грубая и неотёсанная, — продолжила она. — А я не огрызалась, а не умела льстить и улыбаться, когда меня обманывали. Если мука плохая, так и говорю. Если хозяин жадничает и хочет, чтобы я пекла из отрубей, я откажусь. Вот и весь мой характер. За него меня и выгоняли. Сначала из одной пекарни, потом из другой. Потом устроилась к тому толстому торгашу. Он был хуже всех, но платил исправно, и у меня получалось делать свою работу хорошо. Но когда дошло до дрянной муки… Дальше ты и так знаешь. Двадцать лет работы, и почти ничего за душой.

Я молчал. Орчиха отвернулась и зло вытерла глаза рукавом, стыдясь собственной слабости. И глянула на меня с вызовом.

— Что, жалеешь меня теперь?

— Нет, — ответил я спокойно. — Я тебя уважаю. После всего, что с тобой случилось, ты не сломалась и продолжаешь печь. Это дорогого стоит.

Грумхильда фыркнула и отвернулась, но я заметил, как её плечи расслабились, а пальцы, сжимавшие край платка, разжались.

— Ладно, — сказала она. — Хватит обо мне. Вон, смотри, мельница уже видна.

Я прищурился, а ведь и правда, на высоком холме впереди возвышались деревянные башни. С широкими лопастями, которые размеренно скрипели под набежавшим ветром. Вокруг мельницы раскинулся высокий забор без единой щели. За ним виднелись хозяйственные постройки. Я разглядел амбар, какой-то навес и здоровенный дом.

Тефтелька послушно свернула с тракта на просёлочную дорогу, и телега, подпрыгивая на кочках, тяжело покатилась вверх по склону. Чем ближе мы подъезжали, тем громче становился скрип лопастей и тем отчётливее проступал запах свежей муки.

У приоткрытых ворот нас встретил лохматый пёс. Он выскочил из будки, захлёбываясь лаем, но Бекон, сидевший на коленях у Грумхильды, лишь лениво приоткрыл один глаз и зевнул, демонстрируя полное презрение к собачьей суете. Пёс недоумённо замолчал, уставившись на кота, и явно не понимал, что ему делать дальше.

— Видал? — усмехнулась Грумхильда. — Этот кот даже сторожевых псов ни в грош не ставит.

— Бекон, вообще, мало кого ставит выше себя, — ответил я, спрыгивая с телеги. — Эй, хозяева, есть кто дома?

На мой крик из амбара вышел высокий, широкоплечий мужчина с густой бородой, присыпанной мукой. На нем была льняная рубаха с закатанными рукавами и кожаный фартук, добела припорошённый мучной пылью. Живые глаза с хитринкой, какие бывают у людей, привыкших и работать до седьмого пота, и посмеяться от души.