Книга Сколько волка ни корми, страница 157 – Карина Володина

— Болибошка, – глубокомысленно Вран говорит, стараясь внимание Баи привлечь. – А знаешь, Бая, в деревне-то в болибошку этого только дети малые верят. Всегда все, кто постарше, на него только тогда ссылались, когда ягодами вместо котомки животы набивали да с девками целый день от общины подальше миловались, а потом придумать к вечеру надо было, почему пустые пришли.

— Да? – насмешливо Бая на него смотрит. – И ты ссылался?

— Нечестно это как-то, – вклинивается Веш, и хочется Врану застонать. – Как это – за ягодами тебя послали, а ты не принёс ни одной? Зачем так?

Хмыкает Самбор негромко. Ещё один.

— Подрастёшь – поймёшь, зачем.

Хмурится Веш. С недоумением на Баю смотрит:

— Почему это – «подрасту»? А сейчас почему не пойму? Сивер мне всегда говорит: сначала о племени позаботиться нужно, а потом уже – о себе. Разве нельзя одновременно и с девушкой общаться, и ягоды собирать? Так веселее даже, и в четыре руки управишься быстрее, а потом – делай всё, что хочешь. Разве не так?

— Да, Вран, – лукаво Бая улыбается. – Разве не так?

— Дедуля! – гаркает из кустов Сивер. – Дедуля, ау! Выходи, мы по ягоды пришли, ты, может, тоже к нам присоединиться хочешь?

Да плевал Вран и на дедулю этого, и на вопросы вешевские, и на чудо своё даже возможное. Бая, одна Бая мысли его занимает, Бая, с которой он толком и не поговорил даже – сразу сборище это несуразное на уши присело. «Нечестно это как-то», – сказал Веш. А это разве честно – так сердце его томящееся терзать?

— Ну, смотри, – вкрадчиво Вран говорит, на корточки перед Вешем присаживаясь и в глаза ему заглядывая. – Порой такие старейшины в деревне, что никакого спуску тебе не дадут – ты им одну котомку с ягодами, а они тебя за второй посылают. Ты им две сразу – а они тебе: а почему не четыре, если место такое ягодное нашёл? Иногда те, кто выше нас, слишком многого от нас требуют. Несправедливо многого – и не из нужды истинной племени, а ради развлечения собственного или даже для того, чтобы… скажем… поквитаться с тобой, за что-то там себе надуманное приструнить. Раз ты их требования выполняешь, два, три – а потом думаешь: а как долго это продолжаться-то может, а жить-то мне когда? Вот и получается, что появляются в россказнях болибошки всякие – чтобы и выговор в очередной раз несправедливый не получить, и с девушкой, сердцу милой, время провести. Прости меня, говоришь, старче, очень я наказ твой выполнить старался, все пальцы себе стёр, ягоды эти собирая – но выскочил тут из-за куста болибошка проклятый, заладил, как сам корзинку с ягодами потерял, и бегал вокруг меня, и причитал, и так мне дурно сделалось, что корзинку-то он у меня из пальцев и выхватил, а я и не заметил – спасибо скажи, старче, что вообще с головой раскалывающейся я в деревню вернулся. А старче на тебя смотрит и зубами скрипит: и рад бы он к тебе придраться, да что он против выходок лесных сделает?

— Придраться… – задумчиво Веш повторяет. – Ну если придраться… ну тогда, наверное… Нет, прости, Вран, не могу я этого понять. У нас никто ни к кому не придирается, у нас всегда всё справедливо. Дураки твои старейшины какие-то.

Усмехается Вран криво. «Всегда всё справедливо». Ну да, как же, как же.

Но с таким искренним сочувствием Веш на него глазами своими тёмными смотрит, так сильно верит, что по-другому всё среди лютов, что и не хочется Врану особо заблуждения его развеивать. Не похож Веш совсем на деревенских – ни наивностью своей, ни внешностью. И откуда смуглость такая с глазами раскосыми в деревне Врановой бывшей взялась? У лютов-то половина с такими ходит, и Бая с Искрой, и Лесьяра, и Зима даже – а у Врана один Войко только с вихрами смоляными носился, да и у того, говорят, мать с менялой из земель чужих на одну лавку легла, и чуть её за это отец войковский вместе с младенцем, в утробе ещё росшим, не прибил…