Онлайн книга «Сколько волка ни корми»
|
Никого… И отлично. Эту часть леса Вран хорошо знает – через неё он и к речушке своей выходил, и просто бездумно по ней бродил, всегда неизменно к дому лютьему возвращаясь. Возможно, конечно, пояс ему Баин помогал – так ведь и сейчас пояс живот обтягивает, пусть и другой немного. Но нож же Врана в человека обратно превратил – значит, и пояс шуток злых с ним играть не будет. Нужно Врану как можно скорее до капища добраться. Несколько часов отсюда до него ходьбы – но если Вран побежит… И только Вран на трусцу лёгкую переходит, от очередной лапы еловой уворачиваясь, как слышит он внезапно смех. «ХА-ХА-ХА! – раздаётся у него за спиной. – ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!» «Солн», – первая мысль у Врана мелькает. Но не похож этот смех на Солнов. Слышал Вран не раз, как Солн смеётся – не так совсем. Слишком уж трескучее, воющее «Ха-ха-ха!» это. Слишком уж отовсюду оно слышится. Замирает Вран. Тут же за пояс хватается – но усиливается смех только, словно глупость какую бесполезную Вран сделал. Зеленеют ели вечные, лучи солнечные на колючки их малахитовые падают, но самого солнца не видать – слишком рано. И понимает Вран вещь одну: тих чересчур лес, даже для часа такого послерассветного. Весной в это время уж все звери в нём суетиться начинают – а сейчас будто на пустыре безжизненном Вран очутился, елями засаженном. И, как по заказу его, взрывается лес тотчас шумом неимоверным. Щебечут сороки, визжат зайцы, тявкают лисы, даже лося Вран слышит, даже волк ему в уши воет – а лес невозмутимой солнечной пустотой на него взирает, и ни один заяц на землю весеннюю под ноги Врану не выскакивает, ни одна лиса дорогу не перебегает, ни одна сорока хлопаньем крыльев своих небо не разрезает. Зато «Ха-ха-ха» в каждом звуке, в каждом свисте, в каждом вое звенит насмешливо. Отшатывается Вран, когда над ухом его белка верещит – и, конечно, никакой белки на дереве ближайшем нет. «ХА-ХА-ХА! – громом уже хохот гремит. – ХА-ХА-ХА!» — Ха-ха-ха, – задумчиво Врану в другое ухо повторяют. – Вот тебе и «ха-ха-ха». С поясом краденым по лесу гулять собрался, Враша? Ну Хозяина ты диво повеселил, не спорю. А вот это уже Солн. Единственное живое – «ха-ха-ха» – ладно, видимое существо в кольце ёлок этих окаянных. — Прекрати это, – выпаливает Вран, хоть и знает, с молоком материнским знает: не лучшая это затея – беседы с кем-либо в лесу при таких обстоятельствах вести. Особенно – с мёртвыми или с теми, кто ими притворяется. «ХА-ХА-ХА! – новым взрывом голос окружающий заходится. – ХА-ХА-ХА, ПРЕКРАТИ! ХА-ХА-ХА, ИТАРКЕРП! ХА-ХА-ХА!» И кричит заяц этим «Прекрати», и стрекочет им сорока, и гудит им лось. А Солн лишь голову набок склоняет, виском к наконечнику стрелы, из плеча торчащей, прислоняясь. — Я – «прекрати»? – переспрашивает он. – Ну как же могу я прекратить то, что и не я начал вовсе? — А кто начал? – выплёвывает Вран, уже во все стороны головой вертя – но, как и следовало ожидать, ничего нового не видя. – Чомор? «ХА-ХА-ХА, А КТО НАЧАЛ?» «ХА-ХА-ХА, ЧОМОР?» — Хозяином его мы зовём, а не Чомором, – спокойно его Солн поправляет. – Забыл ты уже уроки мои, Враша? Впрочем, я тебе к нему никак обращаться не советую. Может, пронесёт, надоест ему… Почему-то не смеётся нечто над словами Солна. Почему-то затихает на них, уважительно как будто, почему-то на все лады их не повторяет. |