Книга Искупление сына Одина, страница 127 – Mythic Coder

— Я стараюсь, — глухо сказал он. — Но чем больше я держу, тем больше кажется, что всё равно не удержу.

Астрид чуть наклонила голову, как будто слушала не его голос, а то, что прячется под ним.

— Никто не удерживает всё, — ответила она. — Даже асы. Разница лишь в том, кого ты не отдашь добровольно.

Её слова легли на сердце Тора камнем, но в них не было угрозы — только печальное знание человека, который слишком часто видел, как кончаются великие праздники. Огонь в очаге потрескивал, еловые ветви над балками пахли свежестью, а за стенами выл ветер, будто напоминал: Йоль пройдёт, а буря останется, и выбирать всё равно придётся.

После слов Астрид Тор ещё немного постоял у края зала, слушая, как Йоль догорает в людях. Смех стал реже, кружки стучали тише, и даже огонь в очаге будто устал плясать, переходя на ровное, тяжёлое дыхание. Один за другим люди расползались по своим местам, укрывая детей мехами, поправляя плащи, чтоб не тянуло от двери, и в этом будничном движении было больше заботы о жизни, чем в любых песнях скальда.

Торстейн оказался рядом без лишних слов, как если бы и ему нужно было выдохнуть всё, что теснило грудь. Они вышли наружу, и холод сразу облизал лица, забрал духоту дыма, оставив в ноздрях чистый запах снега и моря. Небо было ясным, звёзды висели над фьордом ледяными искрами, и на одно короткое мгновение всё казалось спокойным, почти мирным — будто война тоже ушла спать, притворившись далёкой.

Торстейн молчал, глядя вверх, и от этого молчания Тор понял: сейчас будет сказано то, что не говорят при очаге. Сын ярла стоял неподвижно, опираясь ладонями на ремень, как на край щита, и лишь по тому, как он медленно дышал, было видно, сколько силы тратит на спокойствие.

— Я боюсь не смерти, — наконец проговорил Торстейн глухо, и слова его звучали, как удары сердца в морозной тишине. — Я боюсь остаться живым, если Хассвик падёт.

Тор не сразу ответил. Ветер прошёлся по частоколу, и колья тихо скрипнули, словно подтверждая: дом тоже слушает.

— Я всю жизнь готовился быть ярлом, — продолжил Торстейн, не отводя взгляда от звёзд.

— Думал о тингах, о судах, о том, сколько серебра взять и сколько оставить, как держать людей в узде, чтобы не рвали друг друга. Думал о море, о набегах, о том, что враг всегда где-то далеко, за водой. А теперь… теперь враг на расстоянии одного перехода. И он не ждёт весны, как честный соперник. Он жжёт зимой, когда люди слабее.

Он усмехнулся коротко, без радости, словно признал свою прежнюю наивность.

— И я злюсь, — добавил он. — Не только на Эрлинда. На себя. Я хотел быть тем, кого будут вспоминать в песнях, а выходит, что важнее — чтобы было кому эти песни петь.

Тор почувствовал, как в нём отзываются слова Астрид, тяжёлые и ясные. Он посмотрел на тёмную линию фьорда и представил, как легко огонь превращает дом в пустое место, если рядом нет тех, кто станет стеной.

— Если судьба выбрала нам такое время, — тихо сказал Тор, — значит, в этом и есть настоящий смысл силы. Не в лёгких победах и не в том, чтобы громко умереть. А в тяжёлых попытках удержать то, что ещё можно удержать.

Торстейн повернул голову и на мгновение посмотрел на него иначе — без привычного камня в лице, устало и прямо. Над ними мерцали звёзды, а за спиной, под крышей длинного дома, спали люди, которые верили, что их ярл и его сын не дадут тьме войти внутрь.