Книга Знамя – единственному, страница 50 – Роудж

— Хочешь спросить эйтеа Коэнт? — стеклянные цепи танцевали между пальцев, и Лиадара медленно выпускала их, звено за звеном, чтобы спустя такт натянуть до предела, вонзить в плоть и прорастить окровавленными шипами.

— Если будет воля манш’рин, — соль рассыпалась песком и стеклянными искрами, собиралась кристаллами шипов и растворялась между пальцев. Обороты и обороты назад кристаллы почти прорвали цепи. Но песок под толщей волн оставался песком, а Застывшее Сердце билось в руках Лиадары.

— Эйтеа Коэнт не пожелал говорить даже со Стражами Крови, — шипы сыпались песком, растворялись в пятнающих пристань пряных брызгах и прорастали тончайшими лепестками. Запах дразнил обоняние, сплетался с другим, и Лиадара медлила, ловя кончиками пальцев танцующую по лепесткам мысль. Тень померещившегося ощущения.

— Но с ним говорил Облачный Форт. И Облачный Форт стережет во Фла последнюю кровь Денхерима, — стеклянная бусина сорвалась с тонкого лепестка и рухнула в бушующие волны, сверкая искристым сплетением паутинок. Лиадара перебирала их, вновь ощущая, как стекло скребется по черным застывшим кромкам, и все отчетливее ощущала неправильность. Паутинка дробилась, переливалась и пела, но звучал ли в ней голос Облачного Форта?

* * *

Острые кристаллы осыпались крошкой, оставляя солоноватый привкус, и смешались с мерным рокотом волн. Сила, на мгновение сковавшая море раскаленным стеклом, уходила: не исчезала, но отдалялась, отделенная все расширяющейся полоской воды. Коэрве предпочитал мешать кровь с морем и как можно реже позволять ей вновь становиться стеклом и песчинками. Но иногда выбора не оставалось. Лиадара ненавидела, когда хоть что-то ускользало из ее рук. Но ее когти так часто пронзали пустоту, что с каждым разом их хватка усиливалась. Возможно, когда-нибудь она станет… нестерпимой. И исчезнет.Коэрве никогда не позволял этой мысли покидать море.

Он позволил волнам унести и другие мысли, но пальцы холодила хрупкая стеклянная бусина, и со дна одна за другой поднимались песчинки, прорастали сквозь кровь шипами и лезвиями, и Коэрве помнил. Ол’лээ’ге’гха’алатао’рэ. Такое имя он выбрал.

Застывшее Сердце волновалось, и от его голоса звенело море. Достаточно, чтобы смену оборотов Коэрве встретил на берегу. Застывшее Сердце раскололось и собралось заново, и Коэрве видел, как Лиадара чертит по песку кровавые дорожки, а из ее жил исходят на волю стеклянные цветы. Лиадара рвалась к скрытому лепестками Застывшего Сердца, и Коэрве не мог не следовать за ней. Пусть они оба и чувствовали: у эшсарской змеи осталась только одна голова.

Никто, кроме манш’рин, не спускался так глубоко к корням Застывшего Источника. Коэрве не был манш’рин, но шел сквозь вязкий стеклянный лабиринт, полный неистаившего эха давным-давно исчезнувших отражений. Была ли причина в Лиадаре или хватило неясного зова, бившегося в стеклянные стены?

За стеклом бились живые искры. Острая, крошащаяся стеклянными осколками пламени, и хрупкая, как застигнутый ветром песчаный цветок. Лиадара еще размышляла. Коэрве чувствовал, как медленно и неотвратимо поднимается за ее спиной песчаная буря, как песчинки сливаются одна с другой, расцветая прозрачными лезвиями, готовыми вот-вот наполниться цветом и солью. Искорки тоже чувствовали. Они сливались друг с другом, то огрызаясь вспышкой, то растворяясь в окружающих их сплетениях Застывшего Сердца. Лезвие обрушилось вниз. Расцвел крохотный огонек, и сознание накрыло зовом, пробрало до самого сосредоточия крохотными коготками, запело в крови, выкристаллизовывая сущность до простейшего из действий. Лезвие остановилось, увязнув в густых волнах и рокоте моря. Кровь пела крови, и на стеклянных гранях Застывшего Сердца расцветало новое имя. Ол’лээ’ге’гха’алатао’рэ. Алатэ. Искры, поющие лезвиям. Имя, которого больше не существовало.