Книга Запретный плод, страница 135 – Юлия Лавряшина

— Но вы здесь ни при чем, – предостерег Михаэль. – Ребенок заболел раньше, чем Макс встретил вас.

— Думаете, я этому очень рада? Я – ни при чем, значит, мне должно быть легче? Ничуть не легче.

Она встала, быстро пошла к двери, и немец тоже вскочил, бросился следом.

— Я не предложил вам чая…

— Лучше дайте мне ключ. – Она остановилась в дверях. – Или, знаете что… Пойдемте со мной. Мне может понадобиться помощь.

Ключ нашелся на гвоздике у двери – так делают в деревенских домах. Откуда это узнал Михаэль?

— А потом вы, может быть, выпьете со мной чаю? – не унимался он.

Ольга рассмеялась:

— У вас маниакальное желание меня напоить?

— Только чаем! – Он опять вскинул руки, ключи тихо звякнули, напомнив о Максе.

— Я и не сомневалась. – Она притворно вздохнула, заставив его улыбнуться. – Вы знаете, как открывать?

— Конечно. Я уже заходил. Макс просил проветривать. Неприятно возвращаться в дом, где затхлый запах.

Дважды повернув ключ, Михаэль толкнул дверь и пропустил Ольгу, которая спросила на ходу:

— Вы уверены, что он вернется?

— Он так сказал, – наивно отозвался немец.

— Ну, мало ли…

— Он еще сказал, что потому и едет на машине, чтобы привезти своего мальчика сюда.

— И Катю.

— Да, – согласился он. – И Катю. Больной ребенок не может без матери.

— С отцом ему тоже будет лучше, что бы вы ни говорили.

— Если они будут… жить в любви.

— Опять вы о любви! – отозвалась она раздраженно. – Не одной любовью жив человек. Знаете ведь: мы в ответе за тех, кого приручили.

— Да, знаю, знаю.

Отступая, Михаэль повернулся к ней лицом, мешая прочувствовать атмосферу дома, в которой как раз и растворилась любовь. Ольге представлялось, как она шагнет в настороженную тишину, как бесшумно (нарочно летние тапочки надела) пройдет по комнатам, пытаясь уловить ускользающие шаги Макса, его смех, его шепот. Притихшие модели, замершие в ожидании приказа солдаты, уснувшие орудия – все застыло в ожидании Макса. Только его руки способны оживить скульптуры, напитать их тем теплом, которое и делает искусство живым. «Джоконда» – живая, Ольга почувствовала это в Лувре. Вечная женственность, даже если это и впрямь портрет Леонардо… Парадокс половой принадлежности.

Немец мешал ей отрешиться от сегодняшнего дня, снова услышать свой стон из мастерской Макса. Тягучей болью в низу живота прочувствовать тот первый день, помучить себя воскресшими ощущениями. Чтобы кто-то другой помог справиться с наваждением, и в голову не пришло, хотя Михаэль был в двух шагах, стоило руку протянуть, и заглушила бы тоску плоти. Даже не подумалось, не то что не захотелось…

— А что вы хотели забрать? Знаете, где лежит?

— В мастерской. Пойдемте.

Там мельком взглянула на рабочий стол, еще залитый их с Максом совпавшими желаниями. Сердце торопливо отстукивало: «Бежать отсюда! Не то останусь. Затянет – не вырвусь. Он вернется, а я здесь. Пригвождена».

Резко отодвинула клеенчатый занавес: вот она. Все тело напоказ. Ничего не утаил. Даже идиот поймет, что это тело он узнавал не только глазами – руками, внутрь проник, желая постичь самую суть. Может, так и должен работать художник? Душой и плотью познать свою модель прежде, чем приступить к работе, иначе жизнь в нее не вдохнешь. Только изо рта в рот…

Вдруг ощутила, что за спиной стоит мужчина. Не произведением искусства любуется – ее оценивает. Изучает Ольгино тело, все изгибы которого полны желанием. Ей стало неловко. Быстро пошарив взглядом, нашла старую скатерть, лежавшую на станке, накинула на скульптуру.