Книга Последняя спичка, страница 51 – Мари Варей

— Тебе нужно надеть кофту, — прошептала мама.

Она сказала это настолько тихо, что я даже не была уверена, правильно ли расслышала ее слова. Мой брат замер. Все еще держа тарелку в руке, он очень медленно повернулся:

— Что ты сказала?

Маму трясло. На улице светило яркое солнце, на часах было 8:23. Я посмотрела на термометр, висящий за окном над раковиной: он показывал двадцать шесть градусов.

— Тебе нужно надеть кофту, — повторила она сдавленным голосом. — Ты не можешь идти в школу вот так, тебя начнут расспрашивать.

Так и казалось, что от отчаяния она сейчас растает прямо здесь и превратится в лужицу соленых слез на кафельном полу кухни. Папа лишил ее всего. У нее нет друзей, нет родственников, кроме нас, даже тетя Полина и та сдалась: мы уже больше года ее не видели. Ни работы, ни денег, ни надежды. Все, что у мамы есть, — это лотерейные билеты в ящике комода и всевозможные тональные кремы в ванной комнате, чтобы закрашивать синяки.

Мне больно осознавать, что с каждым днем ее все больше засасывает в эту никчемную жизнь, как в болотную трясину. Больно осознавать, что мало-помалу она свыклась с таким существованием и в конце концов забыла важную вещь: жизнь одна, и прожить ее она должна была по-другому. Больно осознавать, но из всех возможностей, предлагаемых нам этим миром, из всего, что можно испытать и прожить за время, отведенное нам в истории вселенной, у нее не будет ничего, кроме жалкой жизни рабыни в свободной стране.

Габриэль, замерев с тарелкой в руке, по-прежнему молчал, поэтому мама тихим голосом продолжила:

— Не надо было тебе вмешиваться… Знаешь, брак — штука сложная… Ты слишком молод, чтобы понять… Лучше тебе не вмешиваться.

Я этого не знала, но оказывается, по лицу человека можно увидеть, что его сердце разрывается на куски. У Габриэля светлые, ясные, словно открытые небесам глаза. И в них я вижу все его эмоции, будто рыбок через стекло аквариума. Это мой брат, и, когда что-то чувствует он, я чувствую то же самое, как если бы все происходило со мной.

Он сказал:

— Слишком жарко, может, мне лучше вообще не ходить в школу?

Габриэль произнес это с вопросительной интонацией. И в его вопросе звучала надежда. Надежда на то, что она отругает его за безумную идею отлынивать от школы, как в детстве, что интересы сына она поставит выше интересов его папы.

Но она сказала:

— Хорошо.

И вдруг расслабилась. Ей стало легче. Проблема решилась. Габриэль убрал коробку с хлопьями в шкаф и, прежде чем уйти из кухни, грубо ей сказал:

— Однажды он убьет тебя.

Потом я приобняла плачущую маму. Глядя в окно поверх ее плеча, я видела, как мой брат выходит из дома и садится на велосипед. Мама твердила, что сожалеет, ведь не дети должны утешать родителей, а родители детей. Она называла себя плохой женой, плохой матерью, говорила, мол, не достойна нас, не знала, что теперь делать. А я отвечала, что не променяла бы ее ни на какую другую маму в целом мире. И это было искренне, пусть в глубине души я и знала, что она должна вытащить нас отсюда, но бездействует.

Мои слова успокоили маму. Потом она поцеловала меня в лоб и предложила заплести косички, как в детстве. Она долго расчесывала мне волосы, пока они полностью не распутались и не встали дыбом из-за статического электричества, образовав потрескивающий нимб над моей головой. Было здорово. Когда мама закончила, ее руки больше не тряслись. Она улыбнулась и громко чмокнула меня в шею, щеки и лоб, как будто мне по-прежнему было три года. Я уже большая, поэтому, смеясь, посопротивлялась лишь для порядка. Но в глубине души мне хотелось, чтобы она продолжала и продолжала, — в такие моменты мы чувствовали себя почти счастливыми.