Книга Артефакторская контора "Странные вещи", страница 62 – Елена Ахмедова

И меня пронзило странное, почти пугающее желание — протянуть руку и убрать эту прядь. Не как жест ухаживания, не чтобы произвести впечатление, а просто чтобы сделать мир чуть аккуратнее для неё. Чтобы ей не мешала эта мелочь.

Я замер, тряхнул головой, будто мог стряхнуть эту мысль, и тут же почувствовал, как внутри всё сжалось от неожиданного, острого тепла. Желание коснуться. Просто коснуться — кончиками пальцев, осторожно, чтобы не спугнуть. Провести по её плечу, чтобы она поняла: «Ты не одна. Я здесь». Или взять её руку, ту самую, что так уверенно держит инструменты, и просто подержать в своей, чтобы она хоть на минуту перестала быть сильной.

Это было не про страсть, не про порывы. Это было про близость, которая вдруг стала невыносимо нужной. Мне хотелось не покорить её, не доказать, что я могу быть ей полезен, а просто быть рядом так, чтобы она могла опереться, если устанет. Чтобы могла положить голову мне на плечо и сказать: «Сегодня я не хочу ничего решать». И чтобы я мог ответить: «Тогда не решай. Я посижу тут, и мы просто будем смотреть, как горит огонь».

Я поставил кружку на стойку и вдруг понял, что улыбаюсь. Сам себе. Без причины. Или как раз с причиной: потому что вспомнил, как она вчера сказала, глядя на рисунок с кружкой: «Мне важнее было передать вот это ощущение: что ты просто стоишь рядом и держишь кружку. И от этого становится спокойнее».

В этих словах было столько доверия, что оно обжигало. И в то же время давало силы.

— Макс? — голос Лидии вывел меня из задумчивости. Она стояла у прилавка, держа в руках бумажный пакет. — Ты меня слышишь? Я сказала, можно мне два пирожка с яблоками? Один для себя, второй для Серой. Она сегодня опять сидела над расчётами допоздна.

Я кивнул, быстро завернул пирожки, протянул ей, а потом вдруг добавил:

— Положи туда ещё баночку мёда. Она любит с мёдом.

Лидия посмотрела на меня чуть внимательнее, чем обычно, но ничего не сказала. Только улыбнулась краешком губ и ушла, звякнув колокольчиком.

Когда дверь закрылась, я снова остался один, и тишина в кафе вдруг стала не пустой, а наполненной её отсутствием. Я понял, что хочу видеть её не только когда ей нужен пирог или кружка чая. Хочу видеть её, когда она смеётся над какой-нибудь глупостью, когда хмурится, разбираясь в схеме, когда просто сидит и рисует линии, которые складываются в тишину.

Мне хотелось целовать её — не в порыве, а бережно, как будто её спокойствие — это самое хрупкое и самое ценное, что есть в этом мире. Хотелось соединить наши жизни не громкими словами, а тихими привычками: чтобы по утрам она пила взвар из моей кружки, а я приносил ей пироги, даже если она говорит, что не голодна. Чтобы мы вместе чинили витрины, вместе молчали у камина и вместе решали, стоит ли стелить новый ковёр или оставить старый, потому что он уже стал частью дома.

Я вдруг осознал, что больше не воспринимаю её просто как друга, которому хочется помочь. Она стала для меня человеком, рядом с которым хочется быть не «удобным», не «полезным», а настоящим. Таким, какой я есть: с усталыми вечерами, с неловкими паузами, с желанием просто держать её руку и знать, что она не отдёрнет её.

За окном пошёл снег — мелкий, почти невесомый, как пыль. Он ложился на витрины, на крыши, на плечи прохожих, и город становился чуть мягче, чуть тише. Я посмотрел на дверь, будто ждал, что она откроется, и звякнет колокольчик, и войдёт Серая, и скажет: «Я тут просто мимо проходила. Можно я посижу пять минут?»