Книга Я подарю тебе новую жизнь, страница 20 – Юлия Резник

— Олег…

— Рот открыла!

Она, не веря до конца, все же послушалась. Проглотила. Он зачерпнул еще одну ложку:

— За Богдана.

Леся сдалась и тут. Поразительные вещи происходили… Сказал бы Стаховичу кто-то еще вчера, чем он будет заниматься — не поверил бы. Но к удивлению, его вообще ничуть не бесило происходящее, хотя обычно чужая слабость всегда раздражала до зубовного скрежета. Вызывала почти физическое отвращение. Не только в случае баб, в случае мужиков тоже. В первом, потому что он слишком хорошо знал, сколько в этой самой слабости лжи и расчета присутствует. Во втором… Потому как… Ну что ты за мужик вообще, если развесил сопли?!

А с ней…

С ней все было не так.

Всегда не так. С первой встречи.

Он кормил ее с ложечки, как ребенка, а внутри не было ни брезгливости, ни раздражения. Только какая-то тяжелая, вязкая нежность, от которой самому становилось не по себе. И еще — странное, почти дикое удовлетворение от того, что она сидит у него на коленях. Маленькая. Теплая. Живая. И послушно ест из его рук.

— Еще, — сказал он, когда она проглотила вторую ложку.

— Не хочу…

— Мне плевать.

— Ты ужасный человек.

— Я в курсе.

— Деспот.

— Можешь называть меня хоть чертом лысым, только поешь.

Она вздохнула. Но рот открыла.

Третья ложка. Потом четвертая. Потом кусочек пирога. Потом еще немного супа.

Стахович чувствовал, как она понемногу расслабляется. Тяжелеет, засыпая прямо над столом.

— Молодец, — шепнул он, когда от тарелки осталась почти половина. — Моя девочка.

— Я не девочка, — пробормотала Леся. Стахович хмыкнул. За сегодняшний день она с ним спорила, кажется, больше, чем за все двадцать лет до этого.

— Я в курсе. Приложил к этому, знаешь ли, руку...

То есть не руку, конечно… Но Стаховичу не хотелось Леську шокировать.

— Ты обещал рассказать о Богдане.

Олег нахмурился. Ложка звякнула о край тарелки.

— Да нечего больше рассказывать, Лесь. Сейчас отследят машину, в которую он сел, и выцепят его где-нибудь по дороге. Расслабься.

— Точно? С ним ничего не случится? — уточнила со слезами на глазах.

— Я тебе обещаю, что верну его целым и невредимым. Может, по заднице настучу… Не знаю.

— Только посмей! — взвилась вдруг Леська. Да так резко, что они чуть на пару со стула не рухнули. Стахович удивленно приподнял брови — настолько это было исключительно редкое зрелище. Казалось, она и голову ему откусит, если он хоть пальцем ее пацана… Точнее, их, да.

— Я пошутил. Угомонись, — хмыкнул Стахович, притягивая ее к себе. Такой необъяснимо довольный! — А че бы сделала?

— В каком смысле?

— Если бы я его тычками воспитывать начал?

— Не знаю, Олег! Ты меня смущаешь… — сдулась как будто.

— Не смущайся. Мать только такой и должна быть.

— Правда? Ты не злишься, что я… Ну… Он, кстати, умный. У него ай-кью какое-то запредельное. Не в меня… — последние слова Леська протрещала скороговоркой. — Он по физике и информатике на общенациональных олимпиадах побеждал. Они с папой и учительницей в столицу летали… Ты не думай.

— Я не думаю, — сцепил зубы Стахович. Как-то стремно ему было от этого разговора. Она же, сама того не осознавая, едва ли не прямым текстом ему сообщала, как волновалась, что дерзнула свои гены смешать с его. И никак от этой сбивчивой, почти оправдательной речи нельзя было отмахнуться. Потому что это сидело в ней... Весь этот абсолютно, с его точки зрения, бессмысленный страх, и стыд, и какая-то странная, въевшаяся в кости привычка заранее извиняться за сам факт своего существования.