Книга Друг отца. Плата за свободу, страница 13 – Катя Кекс

Стилист появляется на следующее утро после подписания договора.

Я слышу звонок в дверь, потом голоса, а через десять минут Лидия стучится в мою комнату.

— Ангелина, к вам приехали.

Я выхожу в гостиную и вижу женщину лет сорока. Волосы собраны в идеальный пучок, одежда чёрная, строгая, на руке планшет. Она окидывает меня взглядом, и я чувствую себя экспонатом на осмотре.

— Доброе утро, — голос у неё деловой, без лишних эмоций. — Я Светлана, стилист. Юрий Сергеевич поручил мне подготовить ваш гардероб.

— Мой гардероб, — повторяю я за ней, звучит глупо. — Понятно.

— Хорошо. Можете показать, что у вас есть?

Я веду её в свою комнату. Открываю шкаф, где висит то немногое, что купил мне Молотов для поездок в ЗАГС и к нотариусу.

Светлана смотрит. Молчит. Её лицо не меняется, но я чувствую, что она думает.

— Хорошо, — говорит, наконец. — Будем работать с нуля.

Следующие три часа я мерю одежду. Много одежды. Светлана привезла с собой целую вешалку — платья, брюки, блузы, пальто, обувь. Я одеваюсь, раздеваюсь, снова одеваюсь... Дамочка что-то помечает в планшете, определённые вещи откладывает, какие-то сразу убирает.

— Юрий Сергеевич хочет, чтобы вы выглядели безупречно, — поясняет она, поправляя лямку на моём плече. — Для него это важно.

Для него. Не для меня. Режет уши, но я не меняю равнодушного выражения лица.

Я смотрю на себя в зеркало. На мне длинное кашемировое платье цвета слоновой кости, мягкое, дорогое. Оно сидит идеально: подчёркивает талию, скрывает то, что нужно скрыть, открывает то, что нужно открыть.

Я выгляжу... как кто-то чужой, не я.

На следующий день приезжает парикмахер.

Мужчина с тонкими пальцами и острыми ножницами. Он долго рассматривает мои волосы, пропускает пряди между пальцами, что-то бормочет себе под нос.

— Длина останется, — говорит он наконец. — Но форму нужно подправить. Слишком тяжело лежат.

Я сижу в кресле, смотрю, как пряди падают на пол. Всего несколько сантиметров, но мне кажется, что я теряю часть себя. Что-то, что было моим. Моим выбором.

Потом визажист. Она учит меня делать макияж «для выхода». Естественно, дорого, безупречно.

— Главное — глаза, — объясняет она, водя кисточкой по моим векам. — У вас очень выразительные глаза. Их нужно подчёркивать.

Я смотрю в зеркало. Оттуда на меня смотрит женщина, которую я не знаю. Красивая. Ухоженная. Чужая.

— Ангелина, — визажист наклоняет голову. — Вы в порядке?

— Да, — отвечаю я. — Всё нормально.

Через пять дней после подписания договора я впервые еду в реабилитационный центр.

Машина Молотова ждёт у подъезда. Водитель открывает дверь, называет меня «Ангелина Владимировна», и я вздрагиваю — так официально, меня ещё никто не называл.

Центр находится за городом. Белое здание среди сосен, ухоженная территория, скамейки, клумбы. Внутри пахнет не лекарствами, а цветами и деревом. Светлые коридоры, удобные кресла, тихая музыка.

Меня провожают до палаты. Я толкаю дверь.

Мама сидит в кресле.

Сидит. Сама.

Я замираю на пороге.

Она похудела, лицо всё ещё асимметричное, левая рука лежит на подлокотнике неподвижно. Но она сидит. Глаза живые, чистые. И когда она видит меня, в них появляется свет.

— Геля... — её голос тихий, хриплый, но это слова. Не мычание, не звуки. Слова. — Гелечка...