Книга Босс. Полный клининг, страница 39 – Роза Чайная

Он наклоняется. Поднимает с пола моё платье. Рвёт. Ткань трещит, разлетается на куски. Бросает в корзину.

Чулки. Трусы.

Я снимаю всё. Стою перед ним голая. В мокрых волосах, с лицом без макияжа, с телом, которое он уже видел много раз.

— Вот так лучше, — говорит. Голос низкий, спокойный. — Теперь ты это ты. С такой тобой я познакомился и такую тебя я хочу.

Я стою перед ним. Голая. Беззащитная. Стыд жжёт щёки, но я не отвожу взгляд. Смотрю в его глаза — тёмные, глубокие, бездонные.

Он берёт меня за руку. Ведёт к кровати. Она огромная, белая, как облако. Он садится на край, смотрит на меня. Я стою перед ним, дрожу, не знаю, куда деть руки.

— Садись, — говорит. И я сажусь рядом.

Он поворачивается ко мне. Берёт моё лицо в ладони. Смотрит долго, внимательно, как будто видит впервые.

— Зачем ты пришла? — спрашивает. Голос тихий, без давления. И это страшнее, чем крик.

— Мне нужны деньги, — говорю. Горло пересохло, слова царапаются.

— Сколько?

— Три миллиона.

Он не моргает. Не спрашивает зачем. Ждёт.

— Это… — я замолкаю, сглатываю. — Катя, моя дочь, она разбила машину сына Баграмяна. Она должна три миллиона за ремонт. Ей дали десять дней. Если не отдаст... Её уже… уже били.

Слова вылетают комками, я не могу их удержать. Он слушает. Не перебивает. Пальцы гладят мои скулы, большие пальцы водят по щекам, стирают остатки влаги.

— Они её душили, — продолжаю я. — Синяки на шее, на лице. Она пришла домой, закрылась в комнате и плакала. Она… она меня презирает. Всегда презирала. Но пришла ко мне. Потому что больше не к кому.

Голос ломается. Я закрываю глаза, чтобы не видеть его лица.

— У меня нет таких денег. У меня вообще ничего нет. Только моя квартира, которую я снимаю, и руки, которыми я мою полы. И ты… ты предложил. Квартиру на Патриках. Деньги. Я отказалась. А теперь пришла. Потому что Катя... Потому что если я не достану эти деньги, её…

Я замолкаю. Не могу сказать.

Он молчит. Я открываю глаза. Смотрю на него.

— Это мелочи, — говорит он. Спокойно, без раздумий. Как будто речь не о трёх миллионах, а о трёхстах рублях. — Я улажу этот вопрос за десять минут.

Я смотрю на него, и не верю. Не могу поверить.

— Но есть условие, — продолжает он.

— Какое?

— Ты увольняешься. Переезжаешь ко мне. Живёшь здесь. Спишь в моей постели. Ешь за моим столом. Будешь моей. Полностью. Без оговорок.

Я смотрю на него. В его глаза. Тёмные, спокойные, безжалостные. И понимаю: выбора нет. Не было. С того момента, как Катя села за руль этой машины.

— Да, — говорю я. И это слово выходит сухим, пустым, как осенний лист.

Он кивает. И я жду. Жду, что сейчас он бросит меня на кровать, развернёт, войдёт жёстко, грубо, как в подсобке. Как на подоконнике. Как там, где он брал меня, не спрашивая. Я жду боли. Жду наказания за то, что продалась. Я закрываю глаза, готовлюсь.

Но вместо этого я чувствую его губы на своём плече.

Нежные. Мягкие. Они касаются кожи едва-едва, как будто я — из стекла, как будто он боится разбить. Я вздрагиваю, открываю глаза. Он смотрит на меня. Взгляд изменился. В нём нет власти, нет требования. Есть что-то другое. Тёплое. Глубокое.

Его губы скользят выше, по шее, по тому месту, где бьётся пульс. Я чувствую его дыхание — горячее, ровное. Не торопливое. Он медленно ведёт губами по моей коже, и каждый сантиметр, которого он касается, начинает гореть. Не от стыда. От другого. От того, чего я не знала.