Книга Босс. Полный клининг, страница 32 – Роза Чайная

— Ты, — выдыхает она, и это слово звучит как проклятие.

Я ускоряюсь, вбивая её в подоконник, в стекло, и она уже не сдерживается — стонет, всхлипывает, что-то шепчет неразборчивое, а я чувствую, как её тело начинает дрожать, сжиматься вокруг меня, приближаясь к краю.

И в этот момент — этот чёртов момент — я слышу с улицы голоса.

Громкие, бабьи, с хохотом. И скрежет металла.

Я смотрю в окно. Внизу, прямо под нами, стоят три уборщицы. Одна грузит в служебный фургон ведро и швабру. Другая курит, задрав голову к небу. Третья смеётся чему-то, запрокинув голову.

Я смотрю на них. Я смотрю на неё.

Даша тоже видит.

Её глаза округляются. В них — ужас. Не тот, что был раньше. Другой. Стыд. Стыд, который обжигает сильнее, чем мои руки на её теле.

— Нет, — шепчет она. — Нет-нет-нет…

Она отталкивает меня — резко, с силой, которой я от неё не ожидал. Я теряю равновесие на долю секунды, и она соскальзывает с подоконника, хватает робу с пола, прижимает к груди, отступает на шаг, второй, третий.

— Вернись на место, — говорю я, и в голосе — рык.

Она смотрит на меня. В глазах — слёзы, страх, ярость и то, что я не могу прочитать. Она трясёт головой, натягивает робу прямо на голое тело, не застёгивая, не приводя себя в порядок.

— Нет, — говорит она, и голос её твёрдый, как сталь. — Нет. Я не… не с тобой. Не так.

Она разворачивается и бежит к двери.

— Стой, — рявкаю я, делаю шаг, но она уже вылетает в коридор, и я слышу, как хлопает дверь.

Я стою посреди кабинета. Спущенные штаны. Расстёгнутая рубашка. Дыхание — как у загнанной лошади. Стояк — такой, что можно гвозди забивать.

За окном всё ещё слышны голоса уборщиц, хохот, скрежет фургона.

Я смотрю на подоконник, где она только что была. На футболку, которую я с неё содрал — она валяется на полу. На её перчатку, которая так и лежит на моём столе.

Я закрываю глаза. Дышу. Сжимаю кулаки.

Катя стоит у окна, спиной ко мне.

Я вижу её сначала со спины — дорогой домашний костюм, волосы уложены даже дома, ногти накрашены идеально. Всё как обычно. Она всегда идеальная. Даже когда не выходит из комнаты.

Потом она поворачивается.

И я перестаю дышать.

Её лицо. Скулы — синие, с жёлтым отливом по краям. Губа разбита, запеклась, чёрная корка посередине. Под глазом — фиолетовый полумесяц, такой плотный, что кажется, если нажать, он не побледнеет.

— Катя… — выдыхаю я.

Она отводит взгляд. Пожимает плечом. Одно. Левым. И тут же морщится — видимо, больно.

— Это ничего. Я упала.

— Упала, — повторяю я. Голос чужой. Не мой. — Ты упала. С какой высоты, Катя? С пятого этажа?

Она молчит. Смотрит в пол. На лице выражение — закрытое, чужое, как у незнакомки.

— Катя, кто это сделал?

— Я сказала — упала. Отстань.

— Не отстану. Ты вся в синяках. У тебя на шее следы пальцев.

— Следи за собой, — она дёргает плечом, отворачивается. — В конце концов, не твоё дело.

— Не моё дело? Ты моя дочь.

— Всё, мам, хватит. Не надо из себя заботливую строить. Не было тебя никогда, и сейчас не надо.

Она уходит в свою комнату. Хлопает дверью так, что стены дрожат.

Я стою в коридоре. Смотрю на закрытую дверь. На её ручку. На щель под ней, откуда пробивается свет.

Слышу, как она ходит по комнате. Шаги быстрые, злые. Потом — тишина.

А потом я слышу это.

Плач.

Не громкий. Не истерика. Она давит его, зажимает ртом, чтобы я не услышала. Но я слышу. Эти всхлипы, эти судорожные вдохи, это то, как она, наверное, закусила край подушки.