Книга Осколок рая, страница 119 – Крейг Дэвидсон

— Странно, – сказала Минерва. – Как будто все это место…

— Загерметизировали, – закончил за нее Мика.

Они вышли на улицу и направились к дому, крыльцо и веранда которого сильно пострадали от давнего пожара. Он не охватил всю постройку, но выбил окна фасада и обуглил крышу веранды – ее деревянная обрешетка провисла, напоминая обожженные перья. Минерва обратила внимание на остатки кресла-качалки на обгоревшем крыльце. Она представила себе хозяина дома, сидящего в этом кресле в разгар летнего дня и наблюдающего, как его юные подопечные выполняют свои обязанности по хозяйству. С такого расстояния он, скорее всего, слышал бы крики мальчишек в тех пыточных ящиках…

Крыльцо зловеще скрипнуло, но выдержало их вес. Они прошли в дом через выщербленный дверной проем. Огонь сюда не добрался. Все покрывал толстый слой пыли. Мебель оказалась в таком хорошем состоянии, что ее можно было бы дорого продать на антикварном аукционе. Впрочем, ее здесь было немного: здешний обитатель, похоже, предпочитал жить по-спартански.

В гостиной на шкафу обнаружилась стойка с винтовками. Распахнув стеклянную дверцу, Мика осмотрел их.

— Эпоха Гражданской войны, – сказал он. – Это модель Линдсея. А вон там – Уитворта. Этим ружьям больше ста лет.

Они поднялись на второй этаж. Стены были оклеены обоями с рисунком из махровых роз, выцветшим до тусклых пятен. Окно спальни выходило на здания, в которых они уже побывали: столовую и жилой корпус. Перед подоконником на треноге стоял полевой бинокль. Минерва посмотрела в него. В окуляры были видны поле и лес, окаймляющий низину, куда они спускались ранее.

На письменном столе стояла единственная в доме фотография: мужчина с большой круглой головой на толстой шее. Моржовые усы, толстые мясистые губы… Он смотрел в объектив, как бы бросая вызов зрителю: мол, давай попробуй опровергнуть мой взгляд на мир.

На латунной табличке под фотографией было написано: «Огастус С. Престон».

— Хозяин поместья? – спросила Минерва.

— Думаю, да.

— И он держал свою фотографию на собственном столе? – Минерва сплюнула на пол. – Он что, Альцгеймером болел – боялся забыть о том, кто он, черт возьми, такой?

Мика заглянул в ящики стола. Квитанции и журналы, все датированы 1873 и 1874 годами. Бумага пожелтела и высохла, несколько листков рассыпались в его пальцах. Минерва увидела квитанции об отправке, оплаченные суммы, дебет с кредитом. Один из блокнотов был помечен«Новые поступления». В нем значились имена десяти мальчиков в возрасте от девяти до пятнадцати лет. Уолтер Алби. Перси Снелл. Гораций Фадж. Корнелиус Бенн. Уилфред Тенс. И еще пятеро. Восемь из десяти имен были отмечены как«Сироты», а два оставшихся – как«Под опекой штата». Отметка «Рецидивист» стояла рядом с шестью из десяти – даже возле имени девятилетнего Мерла Паггса.

В другом ящике Мика нашел пачку писем, отправленных неким Конрадом Престоном. Он вытащил из конверта первое письмо. Оно было датировано 17 августа 1874 года. Мика просмотрел его и передал Минерве.

— Прочти.

Дорогой Огги,

УЕЗЖАЙ ОТТУДА, ПРОШУ ТЕБЯ!

Брат, ты не можешь там оставаться. Эта богом забытая пустыня вцепилась и в тебя, и в твоих непутевых подопечных. Боюсь, вас вот-вот настигнет нечто ужасное.

Ты говоришь о голосе. О вестнике из теней, взывающем к вам с деревьев. Но разве ты не помнишь, что именно голос позвал тебя в ту проклятую пустыню? Голос Бога – так ты, кажется, его назвал? Возможно, так оно и есть, милый Огги. И вот ты начал строить свое убежище, где хотел воспитывать юных отщепенцев под бдительным оком Господа, не жалея при этом кнута, как и положено.

Но теперь ты сообщаешь мне такие мрачные вести. Дьявол бродит по этим лесам. Ты говоришь о том, что слышишь тоскливые звуки флейты, доносящиеся из леса. Мальчики уходят, чтобы никогда не вернуться, а если и возвращаются, то ужасно изменившимися. Я не из тех, кто любит страшилки, но в этом мире много вещей, которых нам не понять. Эта земля хорошо знакома только индейцам; возможно, они знают какие-то дикарские методы, чтобы справиться с подобным бесчинством. А ты – нет. Ты цивилизованный белый человек.

Возвращайся домой! Твои амбиции благородны, но, уже истратив свое наследство на строительство школы, ты, боюсь, поставил себя в крайне уязвимое положение. Я бы и сам приехал, но туберкулез лишил меня сил. Только богатырские дозы лауданума сдерживают агонию.

Не беспокойся, Огги! Если мальчики не пойдут с тобой – оставь их. Они беглецы. Такова их природа! Какой бы путь перед ними ни открылся – по мощеным улочкам или тропа в глухой лес, – они по нему побегут! Я восхищаюсь твоей железной хваткой, столь редкой в наши дни, но приходит время, когда это железо становится ядом в крови.

Твое последнее послание… Огги, не пойми меня превратно, но если бы не твой почерк, то я бы решил, что это письмо какого-то бедняги с Кортни-Хиллз. Ты в темноте – и духом, и сердцем. Зачем тебе подвергать свою душу опасности? Уходи, пожалуйста. Возьми с собой тех, кто согласится, а остальных брось. Это отбросы общества. Никто не будет возлагать на тебя вину или оплакивать их. У них нет родственников.

А вот у тебя родственники есть, Огги. Я. Твой любящий брат. Вернись ко мне!

Я прошу тебя. От всего сердца прошу.

Как всегда, твой Конни