Книга Кровь Тала, страница 243 – Софья Шиманская

Орда прорвала Рубеж. Значит, план Луция – самый первый, который Терций разрушил своей нелепой и несвоевременной казнью Гнея Арвины, – возродился из пепла. Кто мог подумать, что Каган решится на поход в середине зимы? Войско Пыльного Яра пошло на такой отчаянный шаг только потому, что у них не было выбора – и потому, что два Хозяина Стихий все же меняют баланс сил. Белое Пламя освещало путь и обогревало лагерь. Холод Пятого превращал рыхлые сугробы в ледяную дорогу, по которой можно было двигаться, просто вбив гвозди в подметки сапог. У Тенхо нет таких преимуществ. Какая отчаянная смелость. И такая своевременная.

— Удерживай Сенат так долго, как сможешь. – Луций смерил шагами шатер. – Напомни им о том, как Гай жаждал отвести войска из Виледа, чтобы спровоцировать наступление Орды. Все складывается слишком удачно для него, не так ли? Он остается единственным защитником города, его последней надеждой. А вдруг он давно замыслил переворот? Сенаторы склонны искать заговоры повсюду.

Потерев кончики пальцев, Луций усмехнулся собственным мыслям, а потом громким щелчком вызвал стоявшего за пологом шатра стражника.

— Закуйте его так, чтобы он мог лежать, – Луций кивнул на Марка, игнорируя яростный взгляд Сайны. – Не бить, не издеваться, а если очнется – дайте ему еды и воды. А я должен поговорить с Аэдом.

— Эдера! – рявкнула Сайна и дернулась вперед с такой силой, что Луцию показалось, что он услышал, как у Марка хрустнуло запястье. Луций резко приблизился к ней и схватил за горло, едва сдерживая лед на кончиках пальцев.

— Это не твое тело, чтобы ломать его, падальщица, – процедил он, вглядываясь в глаза Марка и выискивая в них топкую гниль зенийской магии, – однажды я найду тебя и мы обсудим все, что ты сделала с Праймусом и – с Талией. Тебе не понравится этот разговор. А пока, раз уж мы союзники – работай на общее дело.

Прежде чем Сайна успела ответить, Луций разжал ноющие от свербящего мороза пальцы, развернулся и вышел прочь из шатра.

Серое марево утренних сумерек размывало очертания лагеря. Лагерь гудел. Уцелевшие нукеры сновали между палатками, помогая раненым. Таскали их на спинах, поддерживали под руки и шумно спорили. Чуть поодаль, на вытоптанной площадке, штабелями лежали мертвые. Рядом с ними сидели те, кому уже успели оказать помощь. Укутанные в одеяла и плотно замотанные бинтами раненые бойцы негромко переговаривались и осторожно, почти нежно, расчесывали мертвецам волосы деревянными гребнями, готовя их к погребению. Всюду стоял возбужденный гвалт. Горю здесь не было места. Жалеть павших – значит оскорбить их выбор. Талорцы сами выбирают свою смерть. Даже в стонах не слышалось скорби – кто-то мог взвыть, неудачно опершись на раздробленную печатью ногу, и тут же сипло расхохотаться, втягивая воздух сквозь зубы. Песни лились поверх глухих аккордов расстроенных домбр, и их шум вяз в тяжелом холодном воздухе.

Однако там, где проходил Луций, атмосфера менялась. Нукеры – здоровые и те, что едва держались на ногах, – умолкали и расступались перед ним, склоняясь в поклоне. Слишком глубоком для не терпящего раболепия севера. За Даллахом тянулся шлейф приглушенных шепотков, и он не мог различить, чего в нем было больше: ужаса или благоговения. Какие легенды сложат о нем теперь?