Книга Кровь Тала, страница 191 – Софья Шиманская

Луций тряхнул саднящими руками. Холод холодом, но последний раз он лазал по деревьям больше года назад. Ивериец же наверняка развлекался так ежедневно. Проигрыш был обидным – но не позорным.

— Не зарывайся, – фыркнул он, – и что ты хочешь за победу?

Юноша задумался.

— У тебя есть моретум?

— С собой? – удивился Луций. – Нет. Моретума у меня нет.

Странно было уже то, что болотный пацан вообще знал о существовании этой сырной пасты с травами.

— Жаль. Я по нему скучаю, – вздохнул мальчишка, а потом оживился. – Тогда я украду у Илко печенного угря, а ты скажешь, что разрешил.

— Договорились, – усмехнулся Луций.

Ивериец выпрямился, сделал шаг по дрожащей ветке – и без разгона прыгнул вбок. Ухватился за канат, висящий между деревьями, раскрутился на нем в лихом кольце и, смеясь, исчез в зарослях.

Луций устроился на широкой ветке, упер локоть в колено и посмотрел вниз:

— Скучаешь?

Орхо запрокинул голову и окинул его насмешливым взглядом. Прислонившись к одному из разлапистых корней, он меланхолично отщипывал сплавившиеся корочки с того, что осталось от рукавов его халата.

— Я слежу, чтобы ты не сломал шею, – отозвался он. – Ты как-то постоянно забываешь о том, что у тебя больше нет тавро. И если ты навернешься с дерева, это будет самая нелепая смерть проводника Великого Духа в истории.

Луций с вызовом улыбнулся.

— Последний раз я падал с дерева, когда мне было десять.

Он оттолкнулся и провалился назад, соскальзывая с ветки. Вывернув руки, приземлился на следующую – и, красуясь, повис на одном колене. Затем выгнулся, подтянул боковой сук и изящно перекатился через него, точно в шпагате. Навернется он, конечно. Луций развлечения ради тренировался вместе с лотийскими акробатками – нахватался от них грации. В Эдесе не было высоты, на которую он не мог залезть – и с которой не смог бы спуститься.

Свесившись с последней ветки, Луций обхватил Орхо за шею и повис у него на спине. Тот качнулся, сделал шаг вперед и подхватил его под колени.

— Ты парадоксально тяжелый для своей комплекции, – проворчал Орхо, повел шеей, пытаясь вытащить прижатые волосы.

— Я не тяжелый, – фыркнул Луций, – это у вас, талорцев, кости птичьи. Я всю жизнь на себе Праймуса таскал. Эта зараза только выглядит изящной, а весит, как конь. – Он осекся, а потом отрешенно закончил: – Весил. Весил, как конь.

Праймус запрыгивал на Луция с разбега. Разгонялся издалека – чтобы точно сбить с ног, но никогда не справлялся. Он цеплялся за него, как бешеная обезьяна, стискивал его так, что синяки оставались, ржал ему в ухо и бил пятками по ногам.

Орхо молча двинулся по тропе, ведущей к рынку.

Гомон был едва слышен – болотная зелень скрадывала звуки. Она будто не признавала календаря и позднего декабря за пределами леса. Просто цвела себе и вилась в уютной, теплой влаге.

— Иногда я думаю, что бы… – Луций повел плечами и съежился. – Что бы он сказал обо всем, что я делаю?

Что бы сказал Праймус о Мертвой Земле? О работе своего отца и о его гибели. О том, что Луций простил Талии его собственное убийство. О недавней бойне в Эдесе. О том, что со дня на день Луций пойдет войной на Республику?

Ни разу в жизни Праймус не осудил его. Он вообще никого не осуждал – бесил до зубовного скрежета своим блаженным великодушием. Когда речь шла об очередной ссоре с Марком Центо или чужих интрижках, ему можно было простить это дурацкое «у всех своя правда».