Книга Завораш. Разделение ангелов, страница 33 – Александр Галиновский

Ощущение было таким, словно в глотку ему запихнули горсть битого стекла. Минуту Энсадум приходил в себя: медленно разлепил сначала один, затем второй глаз, ощупал языком пустое место, где недавно находился зуб.

Наружу из перевернутого экипажа он буквально вывалился, а затем некоторое время лежал, глядя в серое небо над собой. Неподалеку ветер трепал брошенную накануне книгу. Теперь с раскрытой страницы на него уставилось, насмехаясь, одинокое око.

Что ты видело?

Если бы на нарисованной сетчатке могло сохраниться хоть что-нибудь! Однажды Энсадум посмотрел в глаз мертвеца и увидел бледное, перекошенное от страха лицо. Только спустя мгновение он понял, что смотрит на собственное отражение…

Если бы можно было таким же образом заглянуть в грядущее и предвидеть последствия своих действий…

На коже и одежде кровь успела засохнуть, немного ее впиталось в обивку, образовав острова бурых пятен.

Тяжелее всего оказалось разогнуть затекшие конечности. Скрюченной позе, в которой он пришел в себя, трудно было подобрать название. Левая рука почти не двигалась, правая двигалась кое-как. Ногам досталось меньше, однако за ночь обувь сдавила распухшие ступни таким образом, что Энсадуму стало казаться, будто он больше никогда не снимет башмак и не наденет новый. А нога на всю оставшуюся жизнь останется кривой и узловатой, как корень дерева.

Он мог бы вернуться по следам от колес повозки, как и планировал накануне. Выбравшись наружу и оглядевшись, он не обнаружил ничего нового. Все та же безжизненная пустошь – камни и мох, влажная почва и островки снега.

К счастью, за ночь снега выпало мало, и следы от колес легко различались. Особенно отчетливыми они становились неподалеку от того места, где лежала опрокинутая повозка. Обе колеи там причудливо изгибались, переходя в подобие запятой или финального росчерка, поставленного уверенной рукой. Энсадум с тоской подумал, что этот росчерк мог стать последним в его жизни.

Вдалеке по-прежнему висел туман. Практику казалось, будто он никуда и не уходил, просто время от времени отступал, а спустя какое-то время возвращался. Пелена была сплошной. В ней не угадывалось ничего, как например, в городе, где тоже случаются туманы, но почти всегда за белой дымкой прячутся здания и уличные фонари, очертания которых хорошо заметны. А здесь – ничего. Ровная серая хмарь, словно кто-то разбавил в стакане воды каплю черной акварели.

Довольно долгое время шорох мелкого камня под его ногами был единственным звуком, который сопровождал Энсадума. Некоторое время он пробовал говорить вслух что-то ободряющее, но без особого успеха. Затем начал считать шаги – главным образом затем, чтобы сопротивляться одолевающей силе холода,– но быстро сдался.

Тем временем рядом с предыдущими полосами от колес появились следы копыт.

С тех пор как использовать какие бы то ни было механизмы, от самых простых до сложных, стало невозможно, основным средством передвижения вновь, как и в прежние времена, оказались лошади.

Поезда, автомобили, корабли,– все пришло в негодность.

Практик не забыл, что такое автомобиль. И паровоз. В детстве они с отцом раз или два садились в «повозку» без лошадей на четырех колесах. Правил сам отец, и руки его были обтянуты черными перчатками, а на лице громоздились большие авиационные очки. Впрочем, пользовался он автомобилем скорее для развлечения, чем для поездок куда-нибудь на дальние расстояния. Для этого использовали поезд. Энсадум хорошо помнил, как они с отцом и матерью поднимались по ступеням вагона, а затем шли по узкому коридору, где с одной стороны располагались двери купе, а с другой – широкие окна из обрамленного металлом стекла.