Книга Игра, страница 80 – Tina Jay Rayder

Пусть.

Если это цена — пусть.

Пусть забирает.

Главное, чтобы они вспомнили.

Главное, чтобы хоть кто-то вышел.

Главное...

Небо пошло трещинами.

Поле дрогнуло.

Края мира начали осыпаться, как старая декорация.

А я падала.

В собственную черноту.

И последнее, что успела подумать перед тем, как все окончательно провалилось в ничто, было до смешного нелепым:

Почему у него во всех обличьях оставались такими яркими глаза?

Мне казалось, что после такого должна быть боль.

Настоящая. Рвущая. Огромная. Такая, что либо кричишь, либо сходишь с ума, либо умираешь. Но боли не было. Вообще ничего не было. И это пугало сильнее всего.

Потому что пустота не должна быть такой тихой.

Не должна быть такой белой.

Я открыла глаза — или мне показалось, что открыла, — и поняла, что вокруг ничего нет. Ни неба, ни земли, ни воды, ни стен. Просто белизна. Не свет даже, а что-то вроде пустого листа, на котором еще никто не успел ничего написать. И я в этом листе одна.

Хотя нет.

Не одна.

Со мной была тишина.

Она липла к коже, густо сворачивалась в легких, забивалась в голову. И я вдруг поняла, что если задержусь здесь слишком долго, то забуду, как звучат шаги, как шуршит трава, как смеется человек, как дрожит голос, когда хочется заплакать. Забуду все.

Этого нельзя было допустить.

Я попыталась встать.

Получилось не сразу. Тело не болело — его будто вообще не было. Но вместе с тем я чувствовала себя слишком тяжелой, словно вся моя тяжесть теперь была не в костях и мышцах, а где-то внутри. В том месте, где раньше было сердце.

Я все-таки поднялась и пошла.

Не знаю куда.

Здесь не было направления. Не было расстояния. Не было даже ощущения, что я куда-то двигаюсь. Просто шаг за шагом я шла по ничему, а вокруг оставалась все та же белая пустота. И чем дольше я шла, тем яснее становилось одно: если остановлюсь, то останусь здесь навсегда.

А я не хотела оставаться.

Не после всего.

Не после Вика.

Не после Тимри.

Не после... него.

При одной этой мысли внутри наконец что-то отозвалось.

Не болью.

Тоской.

Тихой. Тяжелой. Такой, от которой не кричат, а медленно оседают на пол и сидят, уставившись в одну точку. И я поняла, что больше всего сейчас боюсь не того, что умерла. И не того, что не выбралась. И даже не того, что все было зря.

Я боялась, что больше никогда его не увижу.

Боялась, что это и есть конец.

Не страшный. Не громкий. Не достойный великой жертвы, о которой потом пишут легенды. А вот такой — белый, пустой и бессмысленный. Когда даже поплакать толком не можешь, потому что слез тоже нет.

Я остановилась.

— Ну и что теперь? — спросила я вслух.

Голос прозвучал глухо. Слабо. Чуждо. Будто я разучилась быть собой и теперь только притворяюсь человеком, у которого еще остались слова.

Тишина ничего не ответила.

Очень вежливо с ее стороны.

— Отлично, — прошептала я. — Просто замечательно. Значит, вот так, да?

Я не знала, к кому обращаюсь. К Игре? К себе? К миру? К той силе, что выдрала из меня почти все и оставила здесь недорассыпавшийся остаток?

Никто не спешил объясняться.

И тогда я снова пошла.

Потому что если уж мне суждено застрять в этой белой гадости, то хотя бы не стоя на месте.

Не знаю, сколько прошло времени. Здесь это не ощущалось. Секунда могла быть вечностью, а вечность — одним морганием. Но в какой-то момент белизна впереди изменилась. Совсем чуть-чуть. Сначала мне показалось, что это просто обман зрения. Пятно. Тень. Намек на форму. Потом пятно стало четче.