Книга Нефритовая лиса, страница 215 – Крис Велрайт

Ицин вдохнула. Глубоко, впервые по-настоящему за всё это время. Воздух ворвался в грудь. Она лежала, дрожа, и только теперь осознала, что ещё жива.

Ветер прошёл по её телу, как чужая рука, и её растрёпанные волосы сами собой вновь заплелись в прежнюю причёску, как были до того, как она вошла в этот мир. Даже выдранные ногти вернулись, раны исчезли, словно их никогда не было. Пальцы были чистыми. Кожа — гладкой. Одежда — целой. Тело приподнялось, словно сила извне вернула её в форму, выпрямила, подняла и поставила на место.

И вот она снова стояла на тропе, в той же самой позе, в точно том же месте, перед замиревшими кострами.

В круг вошла гигантская тень.

Она двигалась бесшумно, ступая на мягкие, массивные лапы, не оставляя за собой ни следа, ни звука. С каждым шагом земля чуть дрожала, но это ощущение не передавалось слуху, только внутреннему чувству.

Разглядеть её черты было почти невозможно. Ни морды, ни хвоста, ни шерсти — ничего привычного, ничего живого. Она была словно сгусток черноты, пятно, впитывающее в себя свет, звук, даже воздух. Вокруг неё пламя костров тускнело, как будто боялось прикоснуться. Даже дым переставал подниматься вверх, замирая прямо в воздухе. Это была сама тьма, что обрела подобие тела.

Существо развернуло к Ицин морду. Или то, что было ею. Она не могла различить ни чёткого силуэта, ни формы, но глаза она увидела сразу.

Огромные. Жёлтые. Янтарные.

Глаза, в которых не отражалось ничего, кроме неё самой. Они были холодными, сияющими, пожирающими всё, на что падал их взгляд. Это были те самые глаза, что она уже видела в своих снах, в видениях, во мраке, что тянулся из дома шаманки, из глубины её страха, из памяти, которой не хотелось доверять.

Безжалостные. Всеобъемлющие.

Ицин стояла перед существом, не двигаясь. Сердце билось в горле, дыхание вырывалось рывками, но она не отступала. Было жутко, но в этой ужасающей тишине, среди искривлённых тел духов и хриплых дыханий, она вдруг подумала: он самый сильный из них. Не потому, что самый страшный, не потому что самый тёмный, а потому что все прочие отступили, когда он появился. И это значило — ему подчиняются.

А ей нужна была сила.

Такая, что способна переломить судьбу, вырвать её из грязи, из решетчатой клетки. Сила, которая поможет отомстить, вернуть все и начать заново.

И пока она смотрела в эти огромные глаза, в которых не отражался ни свет, ни костры, ни небо — только она, — внутри неё вдруг что-то решилось. Она отчего-то поняла, почувствовала, что выбрала его.

— Я хочу договориться, — прошептала она, едва слышно. — Хочу сделку.

Все вокруг взорвалось хохотом. Резким, искажённым и злобным.

Духи, тени, фигуры в масках — все начали смеяться, как гиены, как падальщики, как сущности, что смеются, когда человек падает, когда тело ломается, когда надежда гаснет. Их смех царапал уши, впивался в череп, смешивался с шорохом крыльев, с чавканьем, с детским плачем, с топотом копыт.

Вокруг вновь стало тихо, но тишина теперь казалась задержкой перед казнью. И Ицин услышала его голос. Он не звучал, он проникал в ее разум.

— У тебя нет права выбирать.

Этот голос был внутри головы, внутри кожи, под ногтями, как жгучая пульсация. Он звучал, как одновременно стон и приговор, как скрежет цепей и шелест древних свитков.