Книга Нефритовая лиса, страница 136 – Крис Велрайт

— И что? — Чжа взглянула на неё, щурясь. — Чтобы потом вернуться туда, где всё снова начнётся заново? Лучше уж остаться в месте, где хотя бы понимаю, как всё устроено. Здесь я — Чжамэн. Я знаю свою роль. Знаю, что будет завтра.

— Но разве тебе не хочется… чего-то другого?

— Другого? — она с усмешкой глянула на Ицин. — Тебе легко говорить. У тебя когда-то была семья, имя, книги и сладкие плоды в саду. А у меня? Моя свобода — это скамейка у дверей кухни и чашка тёплого риса. И, знаешь, это куда больше, чем было у меня раньше.

Ицин замолчала. Она не знала, что ответить. Всё внутри сжималось от этих слов. Её прошлое сейчас казалось таким далёким и нереальным, как сон.

— Ты так говоришь, потому что жизни не знаешь, — буркнула Чжа.

— Знаю! — обиженно отозвалась Ицин. — Я знаю, как унизительно для девушки работать в таком месте. И про многое другое я тоже знаю. Пусть я и жила в богатстве, за четырьмя стенами, но я общалась со слугами, у меня были учителя, и я читала книги.

— Ах, книги! — усмехнулась Чжа. — Ну да, это ведь всё меняет! Какие книги ты читала? Думаешь, отец не знал, что ты их читаешь, и не держал там только те, что считал нужными и допустимыми для тебя? А учителя? Что они тебе рассказывали — о своей провинции? А о нашей? Откуда ты знаешь, что они не говорили только то, что сами считали правильным, а остальное скрывали? Всё, что ты знаешь про жизнь — с чужих слов, так что не тебе нас уму-разуму учить.

Чжа высыпала горсть семечек на ладонь, протянула ей.

— Держи. Полезно для рожи. А то от твоих страданий скоро вся кожа облезет.

Ицин усмехнулась и взяла пару. Она больше не злилась на Чжа. Они сидели молча, спина к спине, глядя на тусклое небо над крышами, и мир вдруг стал хоть немного менее пугающим.

Передохнув, они встали с кряхтением, посмеялись, потянулись и направились к комнате Ицин. Там их уже ждали: иголка, нитка и груда изорванной одежды, которую нужно было штопать. Работа монотонная, кропотливая, но зато позволяла немного отдохнуть от вёдер и зловонных горшков.

— А знаешь что? — вдруг оживилась Чжа. — Хочешь узнать, что там, за стеной, по вечерам?

— Что именно? — настороженно переспросила Ицин.

Чжа хитро прищурилась. Они как раз снова шли по узкому коридору, и из-за тонких стен доносилась привычная вечерняя какофония: звон бубенцов, щипки струн, прерывистый смех мужчин, шепотки, вздохи.

— Гости, — сказала Чжа, кивая на звук. — Они веселятся. Но если хочешь — можно подглядеть.

— А… можно? — в голосе Ицин зазвенел интерес, смешанный с тревогой.

— Гостей нельзя тревожить, и нас они видеть не должны, — напомнила Чжа. — Но это не мешает нам наблюдать за ними. Пойдём.

За то время, что Ицин пробыла здесь, она уже выучила несколько простых, жёстких правил, которые следовало соблюдать беспрекословно:

Служанки — тени.

Они не должны попадаться на глаза гостям. Они движутся по коридорам, когда никто не видит, убираются только в отсутствие клиентов и не подают голос, если их не спрашивают.

Никогда не смотреть гостям в глаза.

Даже случайный взгляд может быть воспринят как вызов или дерзость. За это карают — иногда хозяйка, иногда сами гости.

Без имени — ты никто.

До тех пор, пока хозяйка не даст имя, девушка остаётся пустым сосудом. Она не имеет права надевать нарядную одежду, красить губы, пользоваться благовониями. Её имя — долг.