Книга Нефритовая лиса, страница 109 – Крис Велрайт

— Тай Дзяо — глупая женщина, — продолжила Фань, будто угадав ее мысли. — Мы, женщины, да, мы — инструменты. Инструменты, чтобы наш род стал сильнее, богаче. Но мы не только это. Мы — те, кто несёт в себе боль молча. Кто шьёт, когда другие воюют. Кто слушает, когда другие приказывают. Кто растит, когда потом их детей забирают. Разве я не права, Ицин?

Она немного помолчала, а потом добавила:

— Мужчины не знают, что такое быть женщиной. Только мать знает, что чувствует её дочь. И только дочь — когда-то — поймёт, зачем мать была жестокой. Мы связаны не узами крови, а этим общим, вечным знанием. Знанием боли. Знанием страха. Знанием, как выживать.

— Поэтому мы должны держаться друг за друга, — прошептала она. — Потому что, когда мужчины нас оставят — мы останемся друг у друга.

— Мы с тобой оказались по разные стороны, — сказала она после короткой паузы, — но я считаю, что ты очень способная девочка. Если бы всё было иначе… мы могли бы даже стать друзьями.

Ицин не находила слов для ответа. Сказанное больно резануло в груди. Было слишком неожиданно, слишком тепло, слишком правдиво.

Больше они ни о чём не разговаривали.

Шум за дверью стих, и сложно было сказать, сколько они ещё так просидели — прижавшись друг к другу, согреваясь телами и дрожа от страха и ночного холода.

Комната будто застыла во времени. Тишина тянулась вязко, обволакивая всё вокруг. Ни одна из них не решалась пошевелиться — как будто любое движение могло разбудить ту самую беду, что таилась за дверью.

В какой-то момент дрожь стала тише. Плечи расслабились. Голову Ицин клонило к плечу Фань. Возможно, они даже задремали — не по-настоящему, но впали в ту дремоту, когда сознание больше не может удерживать страх.

И вот тогда, едва заметно, первые лучи солнца пробились сквозь щели в ставнях.

Свет был бледным, робким, как ребёнок, заглядывающий в незнакомую комнату. Он скользнул по полу, по пальцам, блестящей шкатулке, по локтям, стиснутым в объятии, по бледным щекам и заплаканным глазам.

Ночь закончилась.

Утро после ночного ограбления было не менее ужасным. Гостиница словно очнулась от кошмара: перекошенные ставни, следы крови на пороге, разбитые фонари, оборванные занавеси на втором этаже. В коридорах пахло гарью и страхом.

Несколько тел стражников уже унесли. Трое — мертвы. Двое ранены. Их увезли в лечебницу при храме, никто не знал, выживут ли. Вещи из сундуков были разбросаны по внутреннему двору. Мешки с тканями порваны, часть шелков оказалась в пыли. Несколько статуэток разбиты. Один из ящиков с благовониями пропал полностью.

Хозяин гостиницы метался по залу, выкрикивая проклятия и жалобы. Его голос был громким, но хриплым от бессонной ночи.

— До вас у меня НИ РАЗУ не было грабежей! Ни разу! — кричал он, стуча ладонью по столу. — Вы что, за собою приводите беду⁈ Они ведь пришли за вами, не за нами! Теперь окна разбиты, крыша пробита, стены в саже, слуги в страхе. Кто мне всё это возместит⁈

— Мы ваши гости, — спокойно ответил отец, хотя голос его был напряжён. — Мы прибыли в ваш город, не зная ни мест, ни обстановки. Если в доме что-то происходит, виноват хозяин, а не гость. Мы пришли под вашу крышу. Это ваша ответственность.

Хозяин гостиницы от возмущения захрипел. Он хлопнул по груди и почти задохнулся от слов, не находя, чем парировать. Но тут вмешался Чжэнь.