Книга Не твоя проводница. Развод в поезде, страница 32 – Саманта Джонс

И это было прекрасно.

Он появился на пороге моей съемной квартиры в воскресенье вечером, когда я меньше всего была к этому готова.

В дверь постучали. Не громко, неуверенно, почти робко. Я подошла к глазку и замерла.

Павел.

Бывший муж. Человек, который полгода назад спал с другой на наших простынях. Человек, который на вокзале оскорблял меня последними словами, обливая грязью и меня, и Алексея. Человек, которого я вычеркнула из своей жизни. Он стоял на лестничной клетке, поникший, с пакетом в руках. Я разглядела край бутылки, что-то в целлофане, похожее на фрукты.

— Лен, открой, пожалуйста, — сказал он глухо. — Я не уйду. Мне нужно с тобой поговорить. Всего пять минут. Честно.

Я колебалась. Внутри боролись два чувства: одно, старое, привычное — «не открывай, не впускай, не давай ему снова сделать тебе больно». И другое, новое, которое поселилось во мне после разговора на вокзале, после субботы с детьми Алексея, после всех этих месяцев, когда я училась быть собой — «ты не боишься. Ты уже не та Лена. Ты можешь открыть дверь и не сломаться».

Я открыла.

Павел сделал шаг через порог и остановился, будто боялся, что я передумаю и вытолкну его обратно. Он выглядел ужасно — осунувшийся, небритый, с красными глазами человека, который либо плохо спал, либо много плакал. И то, и другое было на него не похоже. Павел всегда был гордым, всегда держал марку. Даже когда мы ругались, он уходил с высоко поднятой головой, оставляя меня в слезах.

— Заходи, — сказала я, отступая в сторону.

Он вошел, огляделся. В моей новой квартире он не был ни разу. Здесь всё было другое — не наше, не общее, а только моё.

— Садись, — я кивнула на стул у стола. Сама села напротив, на диван, скрестив руки на груди. Халат я не переодела. Не хотела придавать этому визиту больше значения, чем он заслуживал.

Павел сел, поставил пакет на пол, помялся. Открыл рот, закрыл. Потом выдохнул и выдавил:

— Лена, я дурак.

— Это мы уже проходили, — сказала я сухо. — На вокзале. Ты тогда еще назвал меня… впрочем, неважно.

Он вздрогнул, как от удара. Закусил губу, и я вдруг заметила, что его руки дрожат.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Знаю, что наговорил тогда гадостей. Я был не в себе. Я пришел мириться, а ты… ты была такой сильной, такой чужой. Я испугался. Испугался, что потерял тебя навсегда. И от страха начал нести чушь. Прости. Пожалуйста. Я не имел права.

Я молчала. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что хотела слушать. Хотела наконец услышать, что он скажет, когда не будет зрителей, когда никто не смотрит, когда он останется один на один со своей совестью.

— Та женщина, — продолжил он, не поднимая глаз, — она ничего не значила. Честно. Она не ты. Она даже близко не ты. Я люблю тебя, Лена. Я понял это, когда ты ушла. Когда остался один в пустой квартире. Когда понял, что никто больше не будет ждать меня с горячим ужином. Никто не будет смеяться, когда я рассказываю глупые истории с работы.

— То есть ты скучаешь не по мне, а по функциям, — заметила я.

Он поднял голову, и в его глазах блеснули слезы. Настоящие, не наигранные.

— Не надо, Лен. Не надо передергивать. Я скучаю по тебе. Я был идиотом. Я не ценил. Я думал, ты никуда не денешься, что я — твой потолок, что лучше меня ты всё равно не найдешь. А ты нашла.