Книга Его зовут Тед, страница 102 – Андрей Залевский

Его голос, транслируемый через миллионы динамиков в гостиные рядовых американцев, был спокойным, вежливым и гипнотически бархатным. — Офицер, вы абсолютно уверены в том, что видели темной ночью? — спрашивал он, слегка наклонив голову, глядя на свидетеля с выражением искреннего сочувствия к его «ошибке».

Это была игра на грани фола. Банди использовал юридические лазейки, бесконечно заявлял протесты («Возражаю, ваша честь! Домысел!») и вступал в интеллектуальные дуэли с судьей Ковартом. Для многих зрителей, не искушенных в криминалистике, происходящее на экране казалось захватывающим сериалом. Они начинали сомневаться. Как этот красноречивый, образованный, улыбающийся молодой человек может быть тем чудовищем, о котором пишет пресса?

Полицейские детективы из Вашингтона, Юты и Колорадо, наблюдавшие за трансляциями, сжимали кулаки от бессильной ярости. Они видели, как маньяк использует демократические институты для издевательства над памятью жертв. Для них его улыбки в камеру были продолжением тех самых ударов ломом. Это был садизм, переведенный в медийную плоскость.

Иллюзия, ставшая товаром

Присутствие камер в зале суда породило еще один феномен, который ужаснул социологов и криминалистов. Трансляция превратила судебный процесс из механизма правосудия в коммерческий продукт.

Рейтинги телеканалов, освещавших процесс в Майами, взлетели до небес. Репортеры в кулуарах суда обсуждали не столько улики, сколько цвет галстука подсудимого, его манеру держаться и остроумные пикировки с судьей. Судебные стенограммы превратились в сценарии.

Но самой пугающей реакцией общества стало появление специфической аудитории прямо в зале суда округа Дейд.

Каждое утро у дверей здания выстраивались длинные очереди. Среди них были не только журналисты или родственники потерпевших. Появилась совершенно новая категория зрителей — молодые женщины.

Они приходили в суд, тщательно накрашенные, одетые в красивые платья. Они садились на деревянные скамьи для публики и смотрели на Теда Банди с нескрываемым обожанием. В криминальной психологии этот феномен позже получит название «гибристофилия» — патологическое сексуальное влечение к лицам, совершившим жестокие преступления. Но в 1979 году это выглядело как массовое помешательство.

Девушки, которые по возрасту, внешности и социальному статусу идеально подходили под профиль жертв Банди, приходили посмотреть на него как на рок-звезду. Они перешептывались, хихикали, когда он отпускал юридические шутки, и старались поймать его взгляд.

Банди, как истинный хищник, прекрасно видел свою аудиторию. Находясь на скамье подсудимых, он умудрялся заигрывать с публикой. Он подмигивал девушкам в первых рядах. Он посылал им свои фирменные, обезоруживающие улыбки. Телекамеры жадно фиксировали эти моменты, крупным планом показывая реакцию зрительниц.

Это был апофеоз когнитивного диссонанса. Общество, которое должно было сплотиться в осуждении абсолютного зла, разделилось. Телевидение, показав лицо убийцы в каждом доме, непреднамеренно создало из него медийного идола.

Сам факт того, что человек мог убить десятки женщин, а затем сидеть в суде и получать влюбленные взгляды от других женщин, демонстрировал зияющую пропасть в человеческой психологии. Монстр больше не был страшен, потому что он был встроен в привычный формат телевизионного шоу. Экран создал иллюзию безопасности — зрителям казалось, что пока он находится по ту сторону кинескопа, он просто персонаж захватывающей истории.