Книга Храмы веселья, страница 32 – Кейт Аткинсон

В библиотеке она, естественно, с подобающей траурной торжественностью принимала от мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу бурные соболезнования в связи с кончиной матери. Коллеги прислали на похороны небольшой венок с надписью «От твоих друзей из библиотеки», и Гвендолен поблагодарила их: «Маму это тронуло бы». На самом деле мать, скорее всего, заявила бы, что венок слишком маленький, или что она от него чихает, или что он не того цвета. Она безмерно любила фиолетовую гамму – удушающий цвет, если его слишком много вокруг. Гвендолен была бы рада никогда в жизни больше не видеть ничего лилового и сиреневого.

Она сказала Фробишеру, что взяла отпуск в библиотеке, хотя на самом деле распрощалась с ней насовсем перед поездкой в Лондон. Гвендолен не хотелось, чтобы инспектор счел ее перекати-полем. Она чуяла нутром, что должность библиотекаря вызовет у него больше уважения, чем ее нынешние обстоятельства.

— Мы будем так по вас скучать, мисс Келлинг, – сказала мисс Шоу. Все (кроме мистера Поллока, конечно) нежно чмокнули Гвендолен в щечку на прощание, а он лишь вяло пожал ей руку и пожелал всего хорошего.

* * *

Сегодня в немыслимую рань за ней заехал в «Уоррендер» детектив – старший инспектор Фробишер на машине с полицейским констеблем за рулем: факт, не ускользнувший от миссис Бодли.

Детектив – старший инспектор Фробишер, до чего громоздкое обращение. Гвендолен решила в дальнейшем называть его просто Фробишер, хотя, возможно, лишь про себя. У него было очень серьезное лицо. Он из молчунов – она знавала таких – и, казалось, страдает от ее попыток завести беседу.

Еще только-только пробило восемь, когда он высадил ее у «Уоррендера». Она спросила:

— Так вы теперь домой?

— Домой? – переспросил он с озадаченным видом, будто не понимая значения этого слова. (Но ведь есть же у него дом?) После паузы инспектор ответил: – Нет. Боюсь, зовет долг. Поеду на службу, на Боу-стрит.

— И мне туда явиться с рапортом? – Она рассмеялась этому слову, грядущему предприятию. (У нее чуть кружилась голова.) Когда он снова нахмурился – а хмурился он часто, – она добавила: – Не волнуйтесь. Я буду благоразумна, обещаю. Я, увы, славлюсь своим благоразумием.

— Старайтесь не привлекать к себе внимания.

— Я библиотекарша, – успокоила она его. – Мы привыкли скользить по миру незамеченными.

Констебль-шофер открыл дверцу, и Гвендолен взбежала по ступеням «Уоррендера», обернувшись на верхней, чтобы отсалютовать Фробишеру. Как ее переполняли силы! Казалось, с нее сняли тяжкую ношу – так оно и есть, конечно, ведь ее мать умерла. Аллилуйя!

Как успела заметить Гвендолен, миссис Бодли дежурила на посту едва ли не круглые сутки. Вот и сейчас она с любопытством оглядела уличный наряд постоялицы.

— Ранняя пташка, мисс Келлинг? – полюбопытствовала она, но Гвендолен подозревала, что имелось в виду: «Припозднились, мисс Келлинг?»

— Я, можно сказать, и не ложилась, миссис Бодли, – беспечно ответила Гвендолен. Наградой был вид чопорного лица с поджатыми губами. – Надеюсь, я не пропустила завтрак.

Завтрак, как и все трапезы в «Уоррендере», был основательным. По столовой беспрестанно курсировал большой серебряный кофейник, под тяжестью которого сгибалась тощая юная служанка Вайолет. Бедняжку одинаково страшили и кофейник, и миссис Бодли.