Книга Двор Ядовитых Сердец, страница 24 – Элис Нокс

Он оставил мне одежду. Воду. Мыло. Гребень.

Почему?

Потому что не хочет, чтобы я выглядела как попрошайка? Или... забота?

Последняя мысль была опасной, и я её оттолкнула.

Прагматизм. Вот и всё. Ему нужна здоровая помощница, не умирающая от грязи и стужи.

Но всё равно что-то в груди потеплело.

Посмотрела вниз на себя.

Платье всё ещё на мне, то самое серое (мамино, последняя память о ней). Теперь оно было разрушено. Подол обгорел, почернел, истлел местами, обнажая ноги выше лодыжек. Рукава грязные, в пятнах крови и сажи, один разорван у плеча.

Выглядела как труп, выкопанный с кладбища. Подходящий образ для некроманта.

Горькая усмешка коснулась губ.

Прежде чем переодеться, нужно увидеть. Понять, что от меня осталось.

Взгляд упал на дальний угол комнаты, туда, куда ночью не доставал свет.

Что-то блеснуло там, тускло, еле заметно.

Прихрамывая пошла к углу, игнорируя протестующую боль в лодыжках.

Осколок зеркала.

Маленький, треугольный, не больше ладони, прислонённый к стене, покрытый пылью и паутиной. Рама когда-то была резной, но теперь дерево потрескалось, отвалилось кусками.

Подняла его, стёрла пыль рукавом.

Поверхность была мутной, покрытой пятнами от времени, но достаточно ясной, чтобы увидеть.

Посмотрела.

И выдохнула резко, звук вышел странным, задушенным, будто кто-то ударил в живот.

Всевышние.

Лицо, смотрящее на меня из зеркала, было чужим.

Бледная кожа, такая белая, что вены проступали синими линиями на висках, на шее. Тёмные круги под глазами, глубокие, фиолетовые, как синяки, которые никогда не заживут. Скулы острее, чем помнила, щёки впалые. Губы потрескались, кровоточили в уголках.

Похудела. Когда? В заточении? Или раньше, когда еда была роскошью?

Волосы выглядели отвратно. Светлые, длинные, всегда моя гордость (мама говорила, что они как летнее солнце, редкость среди О'Кифов), теперь спутаны, потемнели от грязи и сажи, местами обгорели на концах, пахли дымом и смертью. Попыталась провести пальцами, но они застряли в узле и болезненно рванули.

Безнадёжно.

Но хуже всего были глаза.

Светлые, серо-голубые, которые мама называла "зимним небом", и в них было что-то... опустошённое. Мёртвое. Как будто огонь, который не успел сжечь моё тело, сжёг что-то внутри — надежду, веру, саму способность чувствовать что-то, кроме страха.

Горло болезненно сжалось, затрудняя дыхание. Слёзы жгли за веками, поднимались горячей волной, требуя выхода.

Нет. Не сейчас. Не здесь.

Стиснула зубы, заставила их остаться внутри, не позволяя ни одной капле упасть, потому что если начну плакать сейчас, не знаю, смогу ли остановиться.

Кто ты теперь, Верена?

Девочка, которая пряталась с мамой в лесу, смеялась над её историями о фейри? Или та, что стояла на эшафоте и проклинала толпу, не дрогнув?

Или кто-то другой? Кто-то новый, рождённый в огне и спасённый проклятым сидом?

Вопрос повис без ответа.

Опустила зеркало, положила обратно к стене. Руки дрожали, не от стужи теперь, а от чего-то глубже, темнее.

Страх. От того, что не узнаю себя. От того, что девочка, которой была, умерла где-то между тюрьмой и костром, и я не заметила.

Отвернулась от зеркала.

Достаточно. Увидела достаточно.

* * *

Разделась быстро, сняла разорванное платье, оставив его грязной кучей на полу. Стужа укусила обнажённую кожу мгновенно, мурашки побежали по рукам, по спине, но заставила себя подойти к тазу.