Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 81 – Камелия Найт

Голова тяжёлая, во рту сухо. Я сажусь и первым делом смотрю на запястье.

Метка на месте. Тёмная, тонкая, и под ней, глубоко, будто под кожей натянута струна, что дрожит от чужого движения. Он жив. Он рядом. Он ищет.

Так, Талия. Считай, чем богата. Дурмана в тебе на палец, руки-ноги целы, дверь дубовая, стража за ней. Ни ножа, ни свечи, ни бумаги. Одна голова и струна на запястье, которая тебя же и выдаст.

Дверь открывают, когда я успеваю обойти каморку дважды.

Входит Скейн. Он один, если не считать двух молодцов, что остаются в проёме. Он в дорожном, без трости — впервые вижу его без трости, — и оттого кажется моложе и суше. Осматривается, качает головой, будто извиняясь за скудость обстановки.

— Простите за место, госпожа Хартвуд. Времени было немного, а мои столичные погреба не приспособлены под гостей. — Он ставит на пол корзину. Хлеб, вода, тряпица. — Ешьте. Вы мне нужны здоровой.

Я не трогаю корзину.

— Вам за это снимут голову, лорд Скейн. Похитить свидетеля короны в разгар королевского дознания. Атрел поднимет город.

— Уже поднял. — Скейн говорит это спокойно, будто соглашается с погодой. — К вечеру перевернёт все дома, что за мной числятся. Этот, к слову, за мной не числится. — Он присаживается на единственный табурет, складывает сухие руки на коленях. — И потом, госпожа Хартвуд, вы всё ещё мыслите старыми ставками. Дознание, суд, головы. Дознание кончится само собой, когда кончится то, ради чего оно затеяно. То есть вы.

— Тогда зачем я вам живая?

Он молчит, глядя на меня, и в его молчании я слышу то, что боялась услышать целый год.

— Покажите руку, — говорит он.

Внутри у меня падает. Но лицо я держу, потому что за этот год выучилась держать его над чем угодно.

— Какую руку, лорд Скейн?

— Правую. С тем следом, что появился у вас в один день с таким же следом у лорда Вардиса. — Он произносит это буднично, ровно, как читал бы опись. — Мой человек, что ушёл тогда через крышу, рассказал занятное. Вы вскрикнули за миг до того, как его люди себя выдали. А дракон вышел сквозь стену, не зная ни звука. Тогда я счёл это байкой перепуганного дурака. Потом был мой дом, и вы стояли у него за плечом. Потом был ужин, где вы соврали мне про корону. — Скейн чуть склоняет голову. — Я стар, госпожа Хартвуд, и всю жизнь ищу у людей уязвимое место. У вас его не было. Значит, оно не в вас. Оно ходит рядом с вами и дышит вам в затылок.

Я молчу, потому что любое слово сейчас — подтверждение.

— Истинная, — говорит он. — Одна на дракона, одна на весь род. Старые хроники я читал ещё мальчишкой, у отца была хорошая библиотека. Там сказано просто: дракон, потерявший истинную, не воюет. Он умирает следом. — Скейн поднимается. — Вот отчего вы мне нужны живой, госпожа Хартвуд. Мёртвая вы стоите одного сорванного дознания. Живая вы стоите дракона Соляного Предела, целиком, со всеми его когтями и всеми его землями. Я не убийца, что бы вы там ни насчитали королю. Я купец. Я не выбрасываю товар, что подорожал у меня в руках.

— И что вы намерены делать с этим товаром? — спрашиваю я ровно.

— Я намерен на нём заработать. — Он идёт к двери, потом оборачивается. — Он придёт за вами. Метка его приведёт, ему и искать не надо, ему довольно идти на боль. Придёт один или почти один, потому что ждать он не сможет: истинная в чужих руках — это как рука в огне, всякий час нестерпим. И он придёт не думая. А в дом, куда входят не думая, входят один раз.