Книга Серебряный змей в корнях сосны 2, страница 68 – Мария Дубинина, Сора Наумова

Мадока сладко потянулся.

— Ему бы здесь непременно понравилось, – сказал он и многозначительно подвигал густыми бровями. – Столько поводов для вдохновения. Например, хозяйские дочки, их тут целых четыре! И если все похожи на мать, то с них хоть картины пиши, хоть поэмы им сочиняй.

— Тебе лучше и не пытаться, – предупредил Хизаши.

— Почему это?

— Учитель по изящным искусствам уверен, что тебя прокляли, а стихами, которые ты сочиняешь, можно изгонять демонов обратно в Ёми.

— Брехня! У меня хорошие стихи. Вот сейчас, – он задумался ненадолго и громко продекламировал:

— Душа самурая крепче сакэ.

Его не устану я пить, луну наблюдая.

Но вот уж рассвет…

Кента сдавленно хмыкнул, отвернувшись, а Хизаши стесняться не стал.

— Сакана-сэнсэй такого не переживет, пощади учителя, прошу.

— Хизаши, оставь, – сказал Куматани. – Это стихотворение не настолько уж плохо.

— Ты так говоришь, потому что твои стихи всего на один сун получше.

— Тогда давай, сочини свой, раз такой одухотворенный, – обиделся Мадока. – Умничать все хороши.

Хизаши призадумался. Напрягаться в ванной было лень, но Мадока нарывался, да и Кента смотрел с ожиданием. Пришлось сочинить на скорую руку.

— Бутонов вишни недолог век.

Так и наша любовь отцветет к утру.

Все скоротечно.

Хизаши сделал паузу, чтобы усилить впечатление, но вместо ожидаемого восторга получил в ответ молчание. Неужели его стих им не пришелся по вкусу?

— Такие печальные строки, – заметил наконец Кента. – Я удивлен, что ты можешь сочинить любовное стихотворение.

— Оно ничем не отличается от прочих, – возразил Хизаши.

— Ты ошибаешься. Любовь – совершенно особенное чувство, оно способно изменить что угодно.

— Поверь, ненависть влияет ничуть не меньше.

— Но в какую сторону?

Рядом раздалось недовольное бульканье, Мадоке наскучило их слушать.

— К чему эти ваши философские изречения, когда мы просто можем обсудить красавиц и выпить вина?

Он кивнул на поднос с тремя фарфоровыми расписными чашками гуи-номи и кувшинчиком в стороне от бассейнов. Хизаши не заметил их, когда торопился в воду.

— Я откажусь, пожалуй, – решил он. Пить на голодный желудок в месте, которому не доверяешь, глупо.

— Я тоже, – присоединился Куматани.

— А ты-то почему?!

— То есть, что я не буду пить с тобой, тебя не удивило? – едко поинтересовался Хизаши.

— Да с тобой я и сам пить не стану. Кента-кун, ну ты-то чего? Давай по одной, чтобы беседа текла ровно, как ручей.

Куматани чуть наморщил нос, борясь между собственным желанием и желанием друга, и Хизаши решил прийти ему на помощь.

— Забыл, что пьяным он дурнеет? – бросил он насмешливо.

Кента покраснел и сполз ниже, погружаясь в воду по самый подбородок, впрочем, та была прозрачно-чистой, и только легкий парок скрывал наготу юношеских тел.

В итоге Мадока и сам не прикоснулся к кувшинчику, но смотрел с укором, исподлобья. Хизаши было плевать на его недовольство, он разомлел в тепле и прикрыл глаза, посматривая сквозь завесу ресниц. Распущенные волосы полоскались в воде, окружая его со всех сторон. Мадока уже почти дремал, навалившись грудью на нагретый бортик, Кента размеренно дышал рядом, и его вытянутые ноги касались ног Хизаши. И, пожалуй, в совместных купаниях и впрямь было что-то такое, хотя с кем-то другим Хизаши бы в купальню не вошел.