Книга Игры кошачьей богини, страница 51 – Ирина Фельдман

Блин, так кто меня душил? Неужели баба?!

Видя, что Оз далеко не звезда реслинга, я кинулась его спасать. Ай, мамочки, она же тяжёлая, как гиппопотам, как она его только не расплющила! А эти руки?! Они созданы для того, чтобы убивать!

Да-да, «двое на одного», «лежачего не бьют», а что делать?

Связав женщине руки её же удавкой, которыми оказались чьи-то старые панталоны, мы пошли в знакомом направлении. В полицейский участок. В этот раз нас даже не оборжали, так как наша Прекрасная душительница (как мы переименовали её с Озом) в силу своего скудоумия и возможного психического расстройства не отрицала вины.

Однако, несмотря на благополучный исход проблемы, гнев влиятельных отцов нас всё ещё страшил, поэтому в награду мы попросили одного. Чтобы общественности не стали известны наши настоящие имена.

Несмотря на то что я первым делом приняла дома ванну, запах трущоб не давал покоя даже во сне. Я видела знакомые места, свой настоящий дом, но везде ощущалась еле уловимая вонь. Различала как отдельные запахи, так и непередаваемые созвездия ист-эндовских «ароматов». К счастью, сознание недолго надо мной издевалось, и с каждым новым сном напоминаний о ночном приключении становилось всё меньше.

Я в нашей гостиной. Всё как обычно. На журнальном столике лежат томики с дамскими детективами, которые мама так любит. В люстре перегорели две лампочки и, по-хорошему, следовало бы попросить у соседей стремянку, чтобы наладить освещение, да что толку суетиться во сне? Интересно, мама уже поменяла лампочки или сидит в темноте и ждёт меня?

Слышу с кухни звуки телевизора и направляюсь туда. Хоть бы одним глазком увидеть маму…

Этот сон сминается, и меня выкидывает в другой.

И почему я в своё время не овладела техникой осознанного сновидения? Лень или мне просто нравилось укурище, которое я вижу каждую ночь?

Ну вот, я всё-таки на кухне. Несколько тягучих секунд уходит на то, чтобы понять, что она чужая.

Женькина кухня.

Мы часто с ним пили здесь чай, а иногда после ночёвок я готовила нехитрый завтрак из яичницы и сосисок для Женькиного папы, который приходил с ночной смены.

Тот день, когда я была здесь в последний раз.

Тесное пространство едва вмещает меня и ещё пару женщин, чьи имена я давно забыла. Они ходят туда-сюда, болтают, перескакивая с темы на тему.

Меня бесит, когда они говорят о Женьке, и почему-то успокаивает, когда разговор скатывается к бытовым вопросам и обсуждениям курса валют.

У меня руки в крошках от яиц и картошки, потому что так же, как в тот раз, я режу салат. А какой у меня красивый маникюр. На выпускной сделала. Бордовый, глянцевый, непривычной для меня прямоугольной формы. И всё в белых и жёлтых крошках от продуктов.

Я стараюсь сдерживаться, но слёзы одна за другой капают на доску и на порезанный салат. Благо совсем не красилась в тот день, а то салат получился бы в чёрную крапинку.

— Детонька, ты картошку посолила? – спрашивает пожилая женщина, вытаскивая из духовки пироги.

Я киваю, хотя знаю, что она стоит спиной ко мне.

Посолила. Ещё как посолила.

Я проснулась, едва ощутив наяву давно забытую горечь в глазах. Вытерла слёзы рукой и судорожно всхлипнула. Понравилось. Но я стиснула зубы и села на кровати, чтобы прогнать остатки кошмара. Нельзя плакать, я же обещала, что больше никогда не буду. Стоит ведь только начать, и я втянусь. Плач как пирожное: сначала хочется ещё, а потом тошнит. И мне эта девичья слабость ни к чему.