Книга Сто жизней Сузуки Хаято 2, страница 60 – Мария Дубинина, Сора Наумова

— Гармония есть во всем, – наставлял учитель. – Стремитесь к ней каждый день, уравновесьте Инь и Ян в себе, и ваши возможности станут безграничны.

Сам он сидел на толстой подушке и пил чай. Раннее утро не радовало теплом, и лицо учителя было бледным от холода. Вдруг руки его дрогнули, и чай чуть не пролился на доски. Куматани вскинул голову, и в тот же миг ему на ладонь спикировал бумажный журавлик сикигами и развернулся обычным листком бумаги. Учитель прочитал написанное на нем, и уголки его губ, всегда приподнятые в легкой полуулыбке, горько опустились. Он смял листок, и тот рассыпался пеплом.

— Учитель, что-то случилось? – спросил он.

— Ах, ерунда, – отмахнулся тот. – Весточка от родных.

Но тревога еще не ушла с его лица, Ишинори это забеспокоило.

— Осторожно! – услышал он голос Киёхико, а после опора из-под Ишинори исчезла, и он полетел в стылую зеленоватую воду. Но только лишь ощутил ее холод лопатками, как тело объяла горячая, будто свежий пепел, ки и подняла обратно.

— Спасибо… – выдохнул Ишинори, слишком потрясенный своим позорным промахом, чтобы говорить. Хаято хмыкнул и, бросив: «Возвращаю должок», отвернулся. А ведь все так и было. Тогда Ишинори своей ки помог Хаято запрыгнуть на камень посреди пруда, а тот и не заметил будто.

Вот – оказалось, заметил.

Они поменялись местами, и это Хаято был спокоен и взвешен, а Ишинори метался, как воздушный змей на слишком длинной веревке. Ветер трепал его хрупкие крылья и сбивал с пути, и земля казалась недостижимо далекой. Так продолжалось два дня, а утром третьего Хаято встал раньше и еще до медитации растолкал Ишинори, вновь проведшего ночь в своей мастерской.

— Просыпайся ты! Давай же! Учитель отпустил нас домой, и если ты сейчас же не соберешься, я скину тебя с горы пинком.

Сонная вялость мигом слетела с Ишинори, и он так резво подскочил, что ударился лбом о подбородок слишком низко склонившегося Хаято. От столкновения оба охнули и отпрянули друг от друга.

— Прости, – извинился Ишинори и заторопился убрать постель. – Ты пошел к Куматани-сэнсэю один? Почему мне ничего не сказал?

— Потому что ты перед учителем сразу начинаешь мямлить, как ребенок, – жестко ответил Хаято. – А мы заслужили повидаться с родителями.

Ишинори услышал главное. Заслужили… Горькую усмешку он спрятал, отвернувшись к стенному шкафу. Наверное, поэтому Ишинори так редко просил учителя отпустить их домой – не считал себя заслужившим. У Хаято подобных сомнений, очевидно, не было.

Ученикам не дозволялось покидать гору без особого разрешения. Выбрав путь постижения оммёдо как отшельники, вдали от суеты и соблазнов, они должны отринуть прошлые связи, по крайней мере, до конца ученичества. А оно могло растянуться не на одно десятилетие. Для Ишинори это было наилучшим вариантом, и он до сих пор удивлялся, как на такое пошел Хаято, чье желание обрести новую семью было невероятно сильным с самого детства.

«Ты – моя семья».

Хаято не стал ждать его и вышел, а Ишинори опустился на пол и уставился на свои дрожащие руки. Он показал Хаято шрамы, дал понять, насколько опасно его прошлое, признался в обмане, пытался бросить и сбежать – и все равно он тут, будит его с хорошими новостями, не укоряет и не винит. Ишинори ничем этого не заслужил. Он накликает несчастья на дорогих людей, если будет делать вид, что все по-прежнему. Эти руки не должны дрожать, если хотят хоть кому-то помочь. Это сердце не должно сжиматься, если не хочет помешать разуму принять верное решение.