Книга Крепостная для графа Шереметева, страница 95 – Мелина Боярова, Амари Санд

К середине века Россия изменилась. Мы избежали позорной Крымской войны, потому что логистика больше не была нашим проклятием. Снаряды и подкрепление перебрасывались по рельсам за считанные дни, а наши полевые госпитали стали чудом, о котором писали европейские газеты. Флоренс Найтингейл присылала мне письма, полные восхищения, в ответ на которые я направляла сухие инструкции по обустройству больниц и палат.

В браке с Дмитрием у нас родилось трое замечательных детей. Мои сыновья знали, как работает паровой двигатель, а дочь могла наложить шину быстрее, чем приколоть цветок к корсажу. Мы учили их главному, что титул — лишь строчки на бумаге, если за ним не стоит дело.

Время неумолимо летело вперед, забирая наших друзей и врагов. Александр Бенкендорф ушел первым, оставив после себя гору доносов и одну-единственную записку для меня:

«Татьяна Степановна, вы были самым интересным противником, за которым я не уставал наблюдать».

Анна так и не вышла из монастыря, тихо угаснув там в возрасте тридцати восьми лет. Говорят, она до последнего вышивала картины с изображением железных коней, пугавших ее когда-то.

Прошло сорок шесть лет с того момента, когда я очнулась в теле умирающей крепостной в каморке Фонтанного дома. Глаза стали хуже видеть, а сломанная когда-то рука частенько ныла в непогоду. Я сидела в кабинете, склонившись над чертежами новой телеграфной линии, а за окнами гудел и дымил заводами шумный город.

Я не поняла, в какой момент наступила звенящая тишина. Сердце кольнуло так сильно, что я охнула, роняя листы бумаги из рук. Мир вокруг завертелся, а яркие краски начали светлеть. Я ощутила странную легкость, как будто сняла тугой корсет после долго трудового дня.

Неужели это конец?

Дверь в кабинет резко распахнулась, и на пороге возник мой Дмитрий. Без стука и доклада, как делал за нашу жизнь сотни раз. Он разменял уже седьмой десяток, но все еще сохранял кавалергардскую выправку и военную стать.

— Таня, ты видела утренние газеты? — возмущенно начал он и осекся.

Застыв на пороге, он прикипел взглядом к моей неподвижной фигуре, замершей в свете заходящего солнца. Дмитрий все понял сразу, без измерения пульса и зеркала у губ. Мы слишком долго были одной душой, чтобы не почувствовать, когда половина ее угасла.

Он шагнул ко мне, протягивая руку, будто хотел прикоснуться напоследок, но его ноги вдруг подкосились. Дмитрий медленно осел на пол, прислонившись спиной к косяку двери. Его сердце, изношенное десятилетиями тревог, сражений и великой любви, решило, что больше не хочет биться в одиночестве.

— Бог сохранит все, — прошептал он, не отрывая от меня взгляда до тех пор, пока глаза не подернулись мутной дымкой.

В этой реальности история запомнит нас по-разному. Графа Дмитрия Шереметева — как великого реформатора, а меня — как загадочную женщину, изменившую облик империи. Но на самом деле наша история была о том, как одна дерзкая девчонка не пожелала опустить глаза, а один мужчина оказался достаточно сильным, чтобы последовать за ней через время.

Белый свет ударил по глазам, ослепляя даже через сомкнутые веки. Монотонный пикающий звук навязчиво ввинчивался в мозг, вытесняя привычную тишину. Я судорожно вздохнула, ощущая, как горят легкие, будто я снова наглоталась дыма в пожаре. Но воздух здесь пах иначе — какими-то антисептиками, которых у нас еще не было.