Книга Крепостная для графа Шереметева, страница 93 – Мелина Боярова, Амари Санд

Александр предложил холодный мир, протягивая руку Дмитрию. И он пожал ее, потому что мы все слишком устали воевать там, где давно следовало объединиться.

Я наблюдала за тем, как карета навсегда увозит Анну, испытывая горькое сожаление о бездарно загубленной жизни. К чему была эта вражда? Она никогда не любила Дмитрия и могла бы быть счастлива с кем-то другим, но предпочла путь ненависти и разрушения.

Дмитрий стоял рядом со мной, тяжело опираясь на трость. Его сюртук был безнадежно испорчен, волосы растрепались, а на лице остались пятна сажи, но никогда еще он не выглядел таким живым. Не безликим графом с парадного портрета, а человеком, вырвавшим свое право на счастье.

— Анна больше никогда не вернется, — пообещал он, глядя на дорогу. — Я позабочусь, чтобы стены Тихвинского монастыря стали для нее надежным пределом.

— Ты же понимаешь, что нас все равно не оставят в покое? — повернулась к нему, щурясь от первых лучей зимнего солнца. — Александр будет следить за каждым шагом, а Николай — ждать новых чудес.

— Пусть ждут, — Дмитрий обнял меня, заглядывая в глаза с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. — Главное, что мы больше не враги друг другу.

Венчались мы в маленькой Симеоновской церкви на Моховой, где когда-то крестили самого Дмитрия. На мне не было дорогих бриллиантов и жемчугов, а платье пошили скромное по местным меркам, без лишних рюшек и оборок.

— Венчается раб Божий Дмитрий и раба Божья Татьяна…

Голос священника гулко разносился под сводами храма, создавая непередаваемую атмосферу величественного момента.

У меня пальцы дрожали, когда мы обменивались кольцами, закрепляя наш союз. А когда мы вышли из церкви, колокола зазвонили так звонко и яростно, что мне на миг показалось, будто их слышно даже там, в двадцать первом веке.

Но мое «там» окончательно растворилась в веках, оставив меня на заснеженном крыльце, рядом с мужчиной, который смотрел на меня так, будто я была смыслом его жизни.

Наш первый семейный вечер на Фонтанке выдался на редкость тихим. Слуги бесшумно сновали по коридорам, зажигая свечи и протапливая камин в нашей спальне. Я замерла у окна, слушая треск поленьев и наблюдая за неровными бликами свечей, отражающихся в темных стеклах. Дмитрий подошел ко мне сзади, обнимая за талию и прижимаясь щекой к моему виску.

— Ты боишься?

— Мне странно, — призналась ему, оборачиваясь и оказываясь в его объятьях. — Я не привыкла быть чьей-то. В моем мире женщины принадлежат только себе.

— Ты не принадлежишь мне как вещь, Таня. Никогда больше этого не повторится. Но ты — моя любимая женщина, к ногам которой я готов положить целый мир.

Дмитрий бережно начал расстегивать пуговички на моем платье. Его пальцы, обычно сильные и уверенные, сейчас заметно подрагивали. А в глазах… Там горел такой ненасытный огонь, что у меня плавилась кожа и внутри становилось невыносимо жарко.

Платье упало к моим ногам, обнажая старые шрамы. Дмитрий судорожно вздохнул. Я ощутила прикосновение его губ к рубцам, жаркое и влажное, полное невыносимой боли.

— Если бы я мог выжечь это из памяти, — прошептал он. — Если бы только мог забрать твою боль себе…

Он целовал каждую отметину, каждый след своей былой жестокости с еле сдерживаемой страстью и благоговением. Я стояла, прикрыв глаза, ощущая, как внутри меня, в глубине изломанного «я», затягиваются шрамы и что-то окончательно встает на место.