Книга Крепостная для графа Шереметева, страница 31 – Мелина Боярова, Амари Санд

— Ты ведь понимаешь, что Анна этого не забудет? — граф посмотрел мне в глаза. — Это ведь ты подбросила брошь? Не знаю, как ты это сделала, но никто другой не осмелился бы. Анна не настолько глупа, чтобы примчатся с обвинениями бездоказательно.

— Прежде чем подбросить брошь вашей невесте, ее надо было украсть, — я не отвела взгляда, не собираясь ни опровергать предположение Дмитрия, ни подтверждать его. — Как бы у меня это получилось со сломанной рукой? Когда брошь пропала, из огромного количества слуг подозрение сразу упало на меня. При том, что я близко к Анне Христофоровне не подходила. Зато Глаша, на показаниях которой Ее Сиятельство выстроила обвинение, как раз крутилась возле моей каморки за полчаса до того, как все началось. Игнат свидетель, как я удивилась, застав ее здесь. Слишком много совпадений, не находите?

— Анна… — Дмитрий скрипнул зубами. — Клянусь, она больше тебя не тронет. По крайней мере, пока я здесь. Приберись тут… Лунин прав, ты слишком дерзкая для простой горничной.

Граф вышел, прикрыв за собой дверь. Оставшись одна, я обессиленно рухнула на кровать, сжимая в ладони проклятый лист с записями. Если бы я не передумала прятать брошь, дело дошло бы до личного обыска, и тогда Анна с радостью сдала бы меня брату.

Она и сейчас наверняка к нему побежит, выставляя ситуацию в выгодном для нее свете. И чем это обернется в итоге я даже близко представить не могла. Время до восстания неумолимо сокращалось, а я дальше жалких записок с предупреждением не продвинулась. Зато получила наглядный урок, что от улик нужно избавляться вовремя.

Я запалила свечу и поднесла к оранжевому пламени уголок бумаги. Лист вспыхнул, выхватывая из полумрака очертания бедной каморки, но довольно быстро прогорел и погас. Самое надежное место для хранения опасных сведения — моя собственная голова.

Избавившись от записей, способных меня погубить, я опустилась на колени и принялась собирать разбросанные вещи. Пока ползала по полу, с губ не сходила горькая улыбка. Я, студентка из двадцать первого века, только что разыграла спектакль с подброшенной вещью, чтобы спасти свою шкуру.

Ну а куда деваться, если за каждую ошибку приходится расплачиваться собственным здоровьем?

Сегодня Дмитрий выступил на моей стороне, и эта мысль приятно согревала. Но какими проблемами это обернется в дальнейшем, оставалось только гадать.

К вечеру дом снова наполнился гостями. Особняк гудел, словно растревоженный улей, слуги метались по коридорам, на кухне шкворчало масло и пахло горелым луком.

По обрывкам фраз, долетающих со служебных лестниц, уже прибыли Муравьев, Оболенский и Трубецкой — цвет оппозиции, который очень скоро окажется вне закона.

Прасковья велела мне не высовываться из каморки, все равно с однорукой толку никакого. Только под ногами буду мешаться.

Но разве я могла усидеть на месте? После того, как Дмитрий рассорился с невестой, он собирался показать заговорщикам записи, в которых каждая строчка — смертельный приговор.

Крадучись и шарахаясь от каждого резкого звука, я подобралась к кабинету графа, где собрались будущие каторжники.

— Господа, я обещал предоставить вам списки, — расслышала взволнованный голос Дмитрия. — Вот здесь указаны имена солдат и унтер-офицеров Московского и Гренадерского полков. Они все готовы присягнуть новой конституции.