Книга Развод. Я ошибся, любимая, страница 80 – Светлана Синицына

Герасимова с гордо поднятой головой уходит в сторону автобусной остановки, а он сам нервно протирает зеркало заднего вида своего «Хавейла».

— Ну, — бурчит. — Какое у тебя ко мне дело?

— Самое обыкновенное, — пожимаю плечами. — Исчезни из жизни Тани. Резко. Как понос.

— Оскорбления, — усмехается Герасимов. — Конечно. Удобно бить лежачего…

— Ты сам лёг, — отбрасываю эвфемизмы. — Уселся в лужу и радовался, что тебя допустили к телу. Тебе плевать. На Таню, на Аллу, на дочь, на мать. Ты обосрёшь любого, кто рискнёт не почесать твоё эго. Тебе стала неудобна жена — ты избавился от неё. Стала неудобна племянница — туда же. Затем последовала мать. Теперь — вторая жена. Интересно, после Таниного отказа, как быстро тебе станет неудобна дочь? Или уже стала, просто ты боишься, что тебя предадут анафеме, если ты бросишь ребёнка? Дай угадаю: родители Аллы предлагали тебе забрать малышку, но ты упёрся рогом, чтобы доказать им, какой Дима Герасимов крутой?

Он во все глаза смотрит на меня. Его ноздри раздуваются. Как бы удар не хватил.

Бедная девочка: мать сумасшедшая, отец — эгоцентрик.

— Ты ничего обо мне не знаешь! — восклицает Герасимов. — Я люблю свою дочь. Меня предали. Я ошибся. А Таня…

— Таня не твоя, — повторяю. — Она — не вещь. Она — человек. Прекрасный, любимый. И я, чёрт возьми, сделаю её счастливой.

Да, метаю бисер перед свиньёй. Но только так, открытым текстом, Герасимов поймёт, что ему тут не рады.

— Ты не понимаешь, — хрипит вдруг. — Я надеялся на Таню. Она всегда была так добра…

— Вы сели ей на шею, — качаю головой. — И она не выдержала. Всё. Больше такого не будет. Лавочка закрылась.

— И что мне теперь делать? — Герасимов растерянно смотрит на меня. — Кто будет сидеть с моей дочкой?

— Ты, — отвечаю просто. — Она твоя дочь. Ты ждал её. Так позаботься о ней, раз на данный момент она осталась без матери.

Разворачиваюсь и ухожу, оставляя Герасимова наедине с новой для него информацией.

Подхожу к подъезду, как вдруг замечаю знакомую фигуру на скамейке.

Что ж, к этому разговору я тоже готов.

— Здравствуйте, Мария Алексеевна, — подхожу к Таниной матери. — Всё в порядке?

— Не совсем, — она поднимает на меня взгляд таких же голубых, как у её дочери, глаз. — Всеволод, я беспокоюсь. За Таню.

Я знал, что Мария Алексеевна скажет это. Видел по её взгляду.

— Вам не о чем волноваться, — присаживаюсь рядом. — Я люблю Таню. И я — не Дима Герасимов. Моя сестра и её дети — мои родственники. И я никоим образом не собираюсь вешать на Таню заботу о них. Клянусь вам. Памятью моих родителей.

Говорю, как на духу. Потому что это — правда.

Я люблю Таню. С первого взгляда. И сделаю всё, чтобы она была счастлива.

Мария Алексеевна долго смотрит на меня.

— Спасибо, Сева, — кивает наконец. — Спасибо тебе.

Киваю.

Мария Алексеевна поднимается, и мы вместе заходим в подъезд.

Таня встречает нас удивительно спокойная. Она не плакала, но я чувствую, как бьётся её сердце.

— Пойдём? — зову. — Прокатимся.

В кармане у меня — коробочка. Алая, бархатная. С кольцом.

Я купил его ещё на прошлой неделе. Хотел сделать предложение на даче у Толика, но решил, что это — слишком личное.

Мы едем по зимнему вечернему городу. Новогодняя иллюминация радует глаз.

Таня молчит. Глядит в окно. А когда мы останавливаемся на светофоре, произносит: