Книга Дедушка влюбился, страница 47 – Юрий Поляков

Пес все-таки глянул мне в глаза, мол, ты уж, человек, определяйся: кормить будешь или камнями швыряться? Интересно, если люди исчезнут все до единого, а из «наблюдателей» останутся лишь собаки, Смотритель и для них будет щелкать выключателем? Надо спросить у Свинока, но только до того, как он махнет третий стакан, потом теологические споры с ним невозможны, как половая гармония дельфина и русалки.

Я глянул на часы, ужаснулся и помчался, а точнее – потрусил к платформе. Конечно, расписание электричек тоже существует лишь тогда, когда на него смотрят, но если я не успею на 11:16, следующая придет через полчаса, а значит, я опоздаю на тракт, на грим и получу втык от Роз-Мари, а то и от Дона. Кстати, он хотел сегодня со мной серьезно поговорить. Скорее всего, о моей стычке с этой старой стервой Мананой, а может быть, и о перспективах… Слухи о его отставке давно витают в коридорах «АРТ-канала». Это очень плохо, особенно для возрастных сотрудников, – начнется кадровая революция. Теперь принято являться на хозяйство с командой своих собственных идиотов, а всех прежних работников, несмотря на опыт и заслуги, гнать поганой метлой. Так, поголовно, меняют персонал только в традиционных борделях в связи с переориентацией на голубую клиентуру.

«Куда пойду, где преклоню колени, к какому алтарю прижмусь горячим лбом?» (Кажется, Надсон.)

С детства люблю, стоя на платформе, загадывать: если двери подъехавшей электрички замрут напротив меня, значит, день будет удачный. Это как игра в рулетку. Мелькающая зеленая стена, грохоча, замедлилась, заскрежетав, и встала. Вот это да! Будь я Буратино, мой длинный деревянный нос уперся бы точно в резиновый створ, с шипением разъехавшийся передо мной. Ух, да еще мне подали новый чистый вагон, пахнущий юным кожзаменителем! Что-то сегодня непременно случится. Надеюсь, что-то хорошее… Я встречусь со Славой, утру нос Манане и найду деньги, чтобы расплатиться с долгами.

Еще недавно в древних ржавых тамбурах стоял вековой прогорклый запах, как в уличном сортире. Теперь веет химической свежестью. Оказывается, людей можно отучить почти от всего, например курить и мочиться в тамбуре. Я, правда, завязал с табаком лет двадцать назад: несчастный случай помог, а когда в последний раз справлял нужду на мелькающие в просвете шпалы, целясь мятущейся струей в подвижную стальную щель, даже не припомню… Кажется, в тот вечер я возвращался из пивной, что на углу Колпачного и Маросейки, а ее закрыли в конце девяностых. Боже мой, какую же дрянь бережно хранит дырявый депозитарий мозга!

Достав из портфеля свежую маску и привычным движением нацепив ее на лицо, я вошел в вагон, там было немноголюдно, поток трудящихся схлынул до вечера. Я сел к окну: вдоль насыпи лет десять назад высадили через равные промежутки кусты рябины, в этом году они обсыпаны рыжими гроздьями. Ягодный год – не к добру… Грибов тоже уродилось прорва, но почти все насквозь червивые. К войне, что ли?

Когда электричка тронулась, набирая ход, кроны осенних деревьев слились в сплошную оранжевую гирлянду, протянутую вдоль путей. Оборвалась она только при подъезде к платформе 33-й километр. Там буквально за год вырос целый микрорайон бело-желто-голубых высоток. Как же быстро теперь строят! Раньше какую-нибудь восьмиэтажку лепили чуть ли не две пятилетки, даже слово было такое – «долгострой». Сначала рыли котлован, и он вскоре превращался в пруд с головастиками, а то и карасями, потом, спохватившись, под зиму заливали фундамент, клали стены, но так медленно, точно каждый кирпич выпекали в домашних духовках. Наконец дом подводили под крышу, и он стоял без отделки, зияя пустыми проемами. К какой-нибудь важной дате объект благодаря круглосуточной штурмовщине под светом прожекторов заканчивали и с оркестром заселяли счастливыми жильцами, но они потом еще несколько лет добирались от автобусной остановки к подъездам по доскам, проложенным через мусорные хляби, оставшиеся после нерях-строителей.