Книга Дедушка влюбился, страница 140 – Юрий Поляков

Надев свежую маску, я вышел за калитку, свернул в Большой Харитоньевский и встретил «Мерседес» Дона, тащившийся в пробке. Вася мне посигналил и притормозил. Опустилось темное стекло, Марина Резникова, бледная, растерянная, но тщательно причесанная, с деликатным макияжем на лице, кивнула мне, улыбнувшись через силу.

— Как Боря? – спросила она.

— Переживает. Я пытался успокоить, но попробуй ты…

— Ничего. Может, это и к лучшему… Спасибо, Сева! Ты всегда был настоящим другом! – Резникова протянула мне узкую ладонь: пальцы были холодные, как сосульки.

Сзади нервно засигналили, стекло медленно поднялось, скрыв Марину, и машина двинулась вслед за пробкой.

«А если бы тогда, в стройотряде, я все-таки выдавил из себя слово “люблю”, как сложилась бы моя жизнь? И что значит “выдавил”? Иногда важно вовремя и правильно назвать свое ощущение, чтобы оно превратилось в чувство и захватило сердце…» Рассуждая таким образом, я решил, пользуясь хорошей погодой, дойти до метро «Кировская», пардон, до «Чистых прудов».

Золотые липы, а вовсе не ивы, как в песне Талькова, склонились к холодной, морщинистой воде, покрытой желтыми архипелагами палой листвы, плывущей по синему отражению неба. Библейским пламенем горели красные клены. Солнце, садясь за ближние дома, ослепительно бликовало в стеклах верхних этажей. Несмотря на будний день и рабочее время, аллеи были заполнены праздной публикой, на скамейках тесно сидели парочки. И ни одного пенсионера вокруг…

А вот когда я был пионером и школьником, именно они, старики, да еще мамаши с колясками обитали на этих городских берегах. Жизнь людей, ушедших на заслуженный отдых, казалась мне в ту пору скучным вязанием шерстяных носков на лавочке во дворе – в старушечьем варианте, или, в дедовской версии, бесконечной игрой в домино-шашки-шахматы здесь, у Чистых прудов под сенью пыльных московских дерев. Как сейчас вижу: два пенсионера в пижамных брюках, майках и капроновых шляпах сидят, склонившись над доской. Нервно дымя изжеванными папиросами или гремя жестяными коробочками ландрина (тогда с курением боролись с помощью леденцов), они страдальчески думают. Вокруг толпятся, ожидая своей очереди (играли на вылет), ветераны труда и внимательно следят за матчем. Но ошибки или удачные ходы вслух не обсуждают (запрещено!), а лишь значительно переглядываются, восторженно кивают, цокают языками или же, наоборот, хмурятся, вздыхают и качают головами, в самом крайнем случае кто-то молча крутит пальцем у виска.

Мы с отцом, если оставалось время до начала дневного сеанса в кинотеатре «Колизей», наблюдали за игрой. Точнее, следил он, я же зорко оглядывал пруд и огорчался, если лебединая пара не рассекала зеленую воду, а уединялась в домике посредине пруда.

— Пап, от кого они прячутся?

— Ни от кого.

— А зачем в домик забрались?

— Лебедят строгают.

— Как – строгают?

— Вырастешь – узнаешь.

Наконец раздавался торжествующий возглас: «Мат!» Или же кто-то заранее сдавался, чтобы не слышать этого неприличного слова. Проигравший вставал, уступая место сменщику, понуро пересаживался на край скамейки и закрывался от позора развернутой «Правдой». С полос улыбались сталевары, ткачихи, солдаты, летчики, хлеборобы, учителя, студенты… От тех времен у меня осталось ощущение, что люди на газетных полосах смеялись чаще, чем в жизни. А может быть, это мне вдолбили позже, во времена гласности? Не знаю, надо подумать.