Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 66 – Дмитрий Овсянников

— А способен ли Демон любить? Ведь он – дух властный и непомерно гордый.

Врубель ответил не сразу. Он выглядел задумчивым.

— Любви, как и любому искусству, следует учиться, постигать ее, – наконец ответил художник. – Если бы Демон умел любить… Думается мне, он бы не был Демоном.

— Так кто же, по-вашему, Демон, если не сам Сатана?

— Он дух, – ответил Врубель. – Душа, которую пифагорейцы так и называют – «даймон». Мятущийся, неприкаянный дух. И – вы подметили совершенно справедливо – дух безмерно гордый.

Больше Врубель не говорил. Он погрузился в тягостное задумчивое состояние и уже был уверен, что выйдет из него не скоро и вряд ли сумеет сделать это без чьей-либо помощи. Увы, художник прекрасно знал, каково это – быть неприкаянным.

Врубель не заметил, как пролетели май и июнь после его странного сватовства в Киеве. Если верно то, что счастливые часов не наблюдают, то в не меньшей степени верно будет то, что несчастные не наблюдают дней. Что там дней – целые недели и месяцы могут тянуться для них бесконечным тягостным временем, что не делится на день и ночь. К концу июня художник измучился до такой степени, что не желал оставаться в Киеве.

Что поделать, жизнь в Киеве сделалась для него невыносимой. Четыре образа для Кирилловской церкви были приняты и оплачены, заказчик высоко оценил работу художника. Не скрылось от внимания профессора Прахова и сходство Богоматери с Эмилией Львовной, и то, что младенец Христос на ее руках напоминает Елену – одну из дочерей четы Праховых. Прахов отметил сходство спокойно и сдержанно – так, будто оно было заложено в заказ изначально, но не более того. Теперь работу Врубеля в киевских храмах можно было считать завершенной. И сам художник мог податься туда, куда пожелает.

Беда в том, что сам Врубель не желал подаваться никуда. Благоразумно было бы вернуться в Санкт-Петербург и завершить учебу в Академии, однако сама мысль об этом вызывала у Врубеля отторжение. Нет, молодой художник был уверен, что в Академии его примут как должно – ведь он уехал в Киев не ради того, чтобы бросить учебу. Он по-прежнему уважал своего учителя, профессора Чистякова, но возвращаться в Академию не хотел. Дело в том, что теперь сватовство и отказ любимой женщины представлялись ему итогом не только общения с семьей Праховых, но и всей жизни с тех пор, как студент юридического факультета решил сделаться профессиональным художником. Теперь уже никаких дипломов не требовалось, что бы там ни говорил отец.

Перебираться к отцу в Харьков хотелось еще меньше. Само собой, о его любви и сватовстве к Эмилии полковник Врубель знать не должен – страшно даже подумать, как он выскажется об этом. В прежние времена для негодования отца хватало поводов не в пример меньших. Например, отсутствия диплома об окончании Академии – умолчать об этом точно не получится. А уж о том, чтобы скрыть охватившую Михаила апатию, не могло быть и речи.

— Молчуном и философом меня уже прозвали, – сказал себе Врубель. – Прозовут и нахлебником, или еще как-нибудь похуже. Только повод дай.

Как бы ни был плачевен итог, как ни сильна апатия, но нужно было жить дальше. Врубель вдруг вспомнил о городе своей юности и решил, что искать новой жизни и спасаться от тоски стоит именно там. К началу июля художник переехал в Одессу.